Джеймс Херберт
Тьма

OCR Библиотека Старого Чародея http://www.oldmaglib.com
«Джеймс Херберт. Тьма»: Центрполиграф; Москва; 1997
ISBN 5‑218‑00304‑2
Оригинал: James Herbert, “The Dark”
Перевод: Т. Батухтина

Аннотация 

Маньяк безжалостно убивает двух подростков; в пламени пожара погибает любовная пара; жена вонзает нож в тело мужа, после чего перерезает себе горло. И все это — в один и тот же день, в одном и том же местечке Бичвуд, где около года назад тридцать семь человек совершили акт массового самоубийства, предварительно расчленив, изувечив, растерзав друг друга. И на этом череда страшных, кровавых событий не оборвалась...
Что же это было? Случайное совпадение, злой рок, а может — небесная кара Бичвуду за то, что много лет назад странные ученые ставили там загадочные опыты над людьми? Желая проникнуть в тайну происходящего, парапсихолог Крис Бишоп отправляется в Бичвуд, даже не догадываясь о том, какой смертельной опасности подвергает свою жизнь...

Джеймс Херберт
Тьма

Часть первая

...И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы...
Бытие, 1:4

Пролог

Был ясный солнечный день. Совсем не такой, каким вы, может быть, представляете себе день, подходящий для охоты за привидениями. Да и сам дом нисколько не походил на те загадочные виллы, в которых ожидаешь появления призраков. Но ведь парапсихологические феномены, как известно, мало считаются со временем, местом или погодой.
Приятная, хотя довольно заурядная улица была погружена в сонное утреннее оцепенение, типичное для районов, расположенных всего в нескольких минутах езды от главных городских магистралей. Застройка ее представляла собой странную смесь современных домов фабричного изготовления и старинных особняков; опрятные новенькие коттеджи, еще не утратившие первозданного лоска и не поддавшиеся безжалостным будням, сияли в дальнем конце улицы.
Я медленно ехал по ней, высматривая нужный дом, и, свернув к обочине, увидел вывеску «Бичвуд». Не впечатляло.
Это был старинный высокий особняк из серого кирпича викторианской эпохи. Я снял водительские очки и сунул их в бардачок, затем потер глаза и, откинувшись на спинку сиденья, некоторое время изучал дом.
Небольшая площадка перед ним, на которой, очевидно, когда‑то зеленел сад, теперь служила автомобильной стоянкой и была забетонирована; сейчас там не стояло ни одной машины. Меня предупредили, что дом, скорее всего, пуст. В слепящем солнечном свете окна его казались абсолютно непроницаемыми, и на какое‑то мгновение даже почудилось, будто он пристально изучает меня сквозь свои зеркальные очки.
Я поспешил прогнать это ощущение — в моей работе воображение иногда служит помехой — и повернулся назад за своим чемоданчиком. Этот черный чемоданчик был совсем небольшим и довольно легким, но в нем помещалось почти все необходимое мне оборудование. Ступив на тротуар, я почувствовал, что воздух неуловимо пахнет чем‑то, что напоминало о скором приближении зимы. Мимо прошла женщина с ребенком, который беззаботно подпрыгивал, вместо того чтобы чинно шагать рядом; она посмотрела на меня с удивлением, точно мое присутствие на этой улице нарушало привычный порядок вещей. Я чуть склонил голову в приветствии, и она сразу потеряла ко мне интерес.
Закрыв машину и пройдя через бетонную площадку, я преодолел пять ступенек крыльца. Остановившись перед дверью, я поставил чемоданчик у ног и стал искать ключ. Нашел его и тут же уронил. Прикрепленная к двери карточка с выцветшим адресом затрепетала на ветру, когда я поднял ключ и вставил его в скважину. Прежде чем толкнуть дверь, почему‑то помедлил, тщетно заглядывая в освинцованное стекло, расположенное в верхней ее части. Никаких звуков и никакого движения не последовало.
Я не нервничал и не испытывал никаких дурных предчувствий, поскольку не находил для этого веских причин. И думаю, что мои первоначальные колебания были вызваны обычной осмотрительностью Пустые дома всегда заставляют меня поступать подобным образом. Дверь распахнулась, я поднял чемоданчик и зашел внутрь, прикрыв ее за собой.
Ослепительные солнечные лучи проникали сквозь освинцованное стекло и окна по обеим сторонам прихожей, от чего моя собственная тень отчетливо вырисовывалась на полу. Всего в нескольких футах от меня начиналась широкая лестница, исчезавшая где‑то в верхней части дома. Остановив взгляд на последней ступени лестничного марша, я увидел, что с выступа второго этажа свисает пара ног.
Один башмак — мужской — свалился и лежал на ступеньках посредине лестничного марша; было видно, что носок протерт на пятке, и сквозь дырявую ткань просвечивала розовая кожа. Стена возле ног была поцарапанной и грязной, будто этот неподвижный сейчас человек в свои последние минуты жизни в предсмертных судорогах хватался за нее как за последнее прибежище. Помню, как я уронил чемоданчик и медленно пошел вперед, не собираясь подниматься на лестницу, но испытывая странное желание увидеть труп целиком. Помню, как увидел в полумраке лестничного колодца раздувшееся лицо над неестественно вытянутой шеей и смехотворно крошечную петлю капронового шнура, не более трех дюймов в диаметре, так сильно врезавшуюся в его плоть, словно кто‑то дергал его за ноги, чтобы потуже затянуть эту петлю. Помню, как на меня повеяло запахом смерти — слабым, но насыщенным, неуловимым, всепроникающим. Запах был еще свежим, не похожим на тяжелый, едкий смрад разлагающихся трупов.
Я невольно попятился и остановился, наткнувшись спиной на открытую дверь напротив лестницы. Удивленно обернувшись, заглянул в комнату: там оказалось множество людей — одни лежали на полу, другие неуклюже развалились в креслах, третьи сидели близко к двери, устремив на меня немигающий взгляд. Но все они были мертвы. Я понял это не только по запаху, невидящим глазам и изуродованным телам этих людей. Я ощутил это по царившей здесь гнетущей атмосфере, по всей застывшей в неподвижности комнате.
И тут же бросился прочь, держась за стену, чтобы не упасть, так как мои ноги неожиданно стали ватными. Какое‑то едва уловимое движение впереди заставило меня остановиться, замереть, и я заметил под лестницей маленькую дверь. Я мог идти только к залитой солнцем входной двери, не смея и думать о том, чтобы двинуться в глубину дома. Дверь под лестницей снова чуть приоткрылась, и я понял, что ее приводит в движение сквозняк. Прижимаясь спиной к стене, я все‑таки подошел ближе, поравнялся с небольшим проемом и скользнул мимо, оставив его позади. Но затем, по какой‑то до сих пор неизвестной мне причине, вернулся, протянул руку и открыл дверь. Стукнувшись об лестницу, она почти захлопнулась снова. И мне показалось на мгновение, что я что‑то увидел там, за дверью, но, возможно, это было всего лишь отступлением мрака перед внезапным появлением света.
За дверью виднелась лестница, которая вела в подвал. Единственное, что я сумел там разглядеть, — была непроглядная, почти осязаемая тьма. И даже не трупы, а именно эта тьма заставила меня немедленно, без оглядки бежать из этого дома...

Глава 1

Она сидела за кухонным столом, погрузившись в невеселые раздумья, и знала, что рано или поздно ей придется с этим столкнуться: ничего хорошего из их совместной жизни не получалось, да и не могло получиться. Мысль о переезде в новый дом когда‑то казалась спасительной, и она надеялась, что настоящий домашний очаг переменит его настроение. Не будет больше этих унылых квартир, где, сколько ни ремонтируй, сколько ни подкрашивай, все в конце концов достается домовладельцу. Появится возможность создать нечто прочное, некую основу для их отношений. Впрочем, брак для нее самой ничего не значил, и она никогда не давила на Ричарда. Дом нужен был детям...
И они ухватились за случайно подвернувшуюся возможность купить этот дом, поскольку цены на недвижимость постоянно росли, достигая невероятных размеров; остановившись иногда на несколько месяцев, опять безжалостно взлетали. В тот день они едва решились попросить агента повторить назначенную цену, опасаясь, что он поймет свою ошибку и накинет еще три‑четыре тысячи. Но нет, он подтвердил первоначальную стоимость.
Ричард что‑то заподозрил, и тогда решительно вмешалась она. Какие бы недостатки ни скрывались в доме, для них это было началом новой жизни. Кроме того, именно ее сбережения пошли на уплату десятипроцентного взноса за недвижимость строительному обществу. Нынешние владельцы уже выехали за границу, пояснил агент, поэтому не прошло и месяца, как они здесь поселились. Скоро до них стали доходить разные слухи...
Она посмотрела на пустую пластиковую упаковку из‑под диазепама, валявшуюся на столе, и машинально скомкала ее. С утра оставалось семь штук. Медленно приходя в себя после нервного срыва, случившегося с ней полгода назад, она постоянно сокращала ежедневную норму валиума, превозмогая себя и подавляя воспоминания. Но Ричард не изменился. Ее попытка самоубийства оказалась всего лишь кратковременной отсрочкой; скоро он опять принялся за старое. Теперь он обвинял во всем купленный дом, улицу, соседей. Это место с самого начала внушало ему странное беспокойство, люди казались недружелюбными. Многие уезжали отсюда — по крайней мере три семьи за те два месяца, что они здесь прожили. С этой улицей явно происходило что‑то неладное.
Она тоже это почувствовала — почти сразу, как только они въехали, — но ее тревогу заглушала надежда. Предполагалось, что все образуется, устроится; между тем все стало еще хуже. С его пьянством всегда было трудно мириться, но его в какой‑то степени можно объяснить — во всяком случае, работа представителя студии дизайна требовала, чтобы он иногда пил с клиентами. Женщины, с которыми он изредка спал, нисколько ее не волновали — зная его несостоятельность, она сомневалась, что он испытывал от этого наслаждение. Но то, что он считал себя обиженным, невезучим, действительно делало их совместную жизнь невыносимой.
Его оскорбляла ловушка ответственности, в которую он попался, став владельцем дома, оскорбляли долги строительному обществу, оскорбляли непомерные, по его понятиям, ее требования к нему — как физические, так и духовные. Его оскорбляло даже то, что он стал причиной ее нервного срыва.
Теперь, когда дело дошло до необходимости терпеть еще и физические проявления его ожесточенности — она вся ходила в синяках и ссадинах, — стало ясно, что этому необходимо положить конец, продолжать было бессмысленно. Несмотря на то что они юридически не состояли в браке, дом был в их совместном владении. Но кто из них должен уйти? Неужели она — ни с чем после четырех лет мучений? Но ведь знала, что если Ричард будет настаивать, то не сможет ему перечить. Она швырнула на стол пустую упаковку. Таблетки совершенно не помогали.
Она резко встала, скрипнув стулом по кафельному полу, и решительно подошла к мойке. Набирая воду в чайник, пустила такую сильную струю, что вода, ударившись о металлическую поверхность, залила всю блузку. Она выругалась и с шумом водрузила чайник на плиту. Включив газ, потянулась за сигаретами — открытая пачка лежала на доске для резки хлеба. Достала одну и сунула ее кончик в пламя конфорки, затем быстро в рот, резко втягивая воздух, чтобы сигарета раскурилась. Ее пальцы забарабанили по алюминиевому покрытию; руку свело судорогой, и она не заметила, как начала колотить по мойке кулаком. Удары делались все сильнее и сильнее, гулко прокатываясь по маленькой кухне. Она остановилась только тогда, когда на ее едва прикрытую грудь упала слеза, и эта единственная капля влаги вызвала гораздо более острое ощущение, чем окатившая ее несколько минут назад вода из‑под крана. Но она знала, что может позволить себе только одну слезу. Утершись ладонью и глубоко затянувшись, она посмотрела за окно, где на всем протяжении улицы фонари отбрасывали на тротуар серебристые лужицы света. Придет ли он сегодня домой? Уже не было уверенности, что ее это волнует. Она выпьет свой кофе и ляжет в постель; там и решит, что делать дальше.
Закурив еще одну сигарету (с досадой отметила — последнюю), прошла с чашкой кофе через кухню к лестнице, ведущей в спальню. Дом был двухэтажный. В цокольном этаже располагались гараж и мастерская, на первом — кухня и гостиная, на втором — две спальни и ванная. У лестницы, спускавшейся к входной двери, она задержалась: что, если не впускать его в дом? От кофе спиральными струйками поднимался пар; она раздумывала. Приняв наконец какое‑то решение, она порывисто шагнула вперед, но тут же остановилась, схватившись за перила. Внизу было темно. Обычно маленькую прихожую заливал рассеянный свет уличного фонаря, проникавший внутрь через застекленную дверь. Но сейчас там была непроглядная тьма. Странно, из кухни она незаметила, что фонарь не горит. Изогнувшись, она щелкнула выключателем. Ничего не изменилось, но от резкого движения горячий кофе выплеснулся на руку. Она задохнулась от неожиданности и, перехватив чашку в другую руку, сунула обожженные пальцы в рот. Эта боль послужила напоминанием о боли, которую она могла бы испытать, если бы действительно не впустила Ричарда в дом. Она шагнула на площадку и стала спускаться в прихожую, не замечая в своем смятении яркого света, льющегося в окно от уличного фонаря.
Пинки Бертон никак не мог успокоиться. Мальчишки из дома напротив не имели никакого права обзывать его такими словами. Они всего лишь прыщавые оболтусы, молокососы. Пинки и сам не понимал, зачем он старался проявлять дружелюбие к младшему из них — тому, у которого длинные золотые кудри. Золотые — если потрудится Вымыть свои непокорные космы. Старшие братья и их папаша не вызывали у Пинки никакого интереса. Отец? Боже правый, надо ли удивляться, что при таком отце, как этот неотесанный верзила, мальчишки выросли никудышными? Не мудрено, что жена этого скота давно сбежала. Она явно их всех не выносила.
Когда‑то это была прекрасная, респектабельная улица — пока сюда не понаехали все эти подонки. Он еще помнил времена, когда надо было обладать изрядным состоянием, чтобы здесь поселиться, и каждая семья по соседству была достойна уважения. А эти два беспризорника определенно его не уважают. Какая чушь — предположить, что он стал бы терять время на то, чтобы за ними подсматривать! Иногда он, может быть, и наблюдал, как они, раздевшись до пояса, возятся с мотоциклом старшего брата. Ну и что из того? Его интересует техника — всегда интересовала, еще со времен службы в ВВС. Поначалу младший был не таким уж плохим — с ним, по крайней мере, можно было поговорить, но второй, вечно ухмыляющийся щенок, явно повлиял на своего брата. Как они смеют думать... только потому, что человек... как же они все‑таки об этом догадались?
Пинки заворочался в постели и укрылся с головой. Улица стала просто омерзительной. Никогда такого не было. Уродливые новомодные коробки они называют теперь особняками, а огромные старые дома ветшают, и никому нет дела, что скоро они совсем развалятся. Да еще всякие оболтусы с сальными волосами, вроде этой парочки, с ревом носятся туда‑сюда по ночам на своих мопедах. И хотя их было только двое и у них только один мопед на двоих, все равно шум от них стоял как от дюжины рокеров. Или этот огромный особняк в дальнем конце улицы — и отчего только случаются такие вещи? Совершенно немыслимые. Совершенно безумные. Это, наверное, знамение времени. Что ни день — то новое страшное злодеяние. Поневоле задумаешься, осталось ли на свете хоть что‑нибудь святое. Но ничто не идет в сравнение с той бесчеловечностью, с которой он столкнулся в... одном месте. Пинки до сих пор затруднялся подыскать этому название. Зачем его туда упрятали? Разве он недостаточно сделал для своей страны во время войны? Была ли необходимость так жестоко его наказывать за один‑единственный проступок? Ребенок практически не пострадал. Тогда, конечно, приняли во внимание, что за ним числились другие мелкие нарушения. Но они в самом деле были мелкими — так, небольшие упущения с его стороны. Это вовсе не означало, что он действительно кому‑то навредил. Там... сплошная деградация. Дегенераты. Злобные, презренные бандиты. Засунуть такого человека, как он, к этим скотам! А когда через несколько бесконечно долгих месяцев он освободился, его положение в клубе пошатнулось. Никто не поддержал его кандидатуры на место заведующего баром. Да что и говорить, члены клуба, с их погаными твидовыми костюмами и послеполуденным гольфом, вонючими коккер‑спаниелями и толстозадыми женами, оказали ему весьма холодный прием. Люди, с которыми он был давным‑давно знаком, стали говорить ему в лицо всякие мерзости. Благодарение Господу, что матушка оставила ему этот дом. Благодарение Господу, что она умерла задолго до того, как все это началось. Она бы этого не пережила. На те жалкие деньги, которые он зарабатывал в качестве бармена за неполный день, он никогда бы не смог купить такой дом. А состоять в «списке подозреваемых» сексуальных правонарушителей — разве это не унизительно? Как только в округе совершалось преступление сексуального характера, можно было не сомневаться, что за ним явится полиция. Таков порядок, твердят они при этом. Да его просто мутит от их поганого порядка!..
Он беспокойно перевернулся на спину и с ненавистью уставился на узоры света на потолке. Ветерок, пробегая по листве деревьев за окном, шевелил расплывчатые пятна, придавая им сходство с живым человеческим зародышем. Пинки чертыхнулся. Насмешки и грязные выпады оболтусов из дома напротив задели его сегодня до глубины души. Остальные соседи относятся к нему с уважением, всегда любезно с ним раскланиваются и не суют нос в его дела. А эти... эти мешки с дерьмом выкрикивали свои бесстыжие обвинения на всю улицу и ржали, когда он, потеряв самообладание, спрятался от них в доме! Он просто не знал, что сделал бы с ними, если бы не убежал. Ну ничего, полиция сегодня же будет уведомлена о шуме и грохоте, который они производят своей адской машиной!.. Он пока еще гражданин и, как таковой, имеет право требовать справедливости. То, что он когда‑то совершил небольшую оплошность, не означает, что он утратил свои гражданские права!.. Пинки закусил губу и подавил рыдание. Он понимал, что никогда не осмелится зайти в полицейский участок, пусть даже по собственной воле. Ублюдки, грязные длинноволосые ублюдки! Пинки зажмурился, а когда открыл глаза снова, поразился тому, что стало совсем темно и узоры на потолке исчезли.
Она сидела на кровати, поджав под себя колени и сгорбившись. Для своих одиннадцати лет Сузи была маловата, но иногда в ее глазах мелькало на редкость проницательное выражение, делавшее ее значительно старше своих лет. Обычно ее взгляд бывал совершенно пустым. Она методично дергала за волосы свою куклу Синди, и серебристые пряди падали ей на колени. Картинки под стеклом, изображавшие зверюшек из сказок Беатрис Поттер, безучастно взирали на нее с голубых стен маленькой спальни. Раздался резкий щелчок, и пластиковая ручка оторвалась от туловища куклы. Отрикошетив от кролика Питера, крошечная конечность шлепнулась на пол. Она упала на ящик с игрушками под окном, согнувшись в умоляющем жесте на своем шарнире.
— Синди, непослушная девчонка, — сказала Сузи, едва сдерживая гнев. — За обедом нельзя пялить глаза! Мама этого не любит!
Выражение кукольного лица не изменилось, когда Сузи изо всех сил дернула ее за ногу.
— Я сто раз говорила, чтобы ты не ухмылялась, когда дядя Джереми запрещает это делать! Его это раздражает. И маму тоже! — Ножка, причмокнув, оторвалась и полетела к двери.
— Если дядя Джереми рассердится, он бросит маму. И мама снова отправит меня туда. Она скажет врачам, что я плохо себя веду. — Силясь оторвать последнюю конечность, Сузи поглубже вздохнула и, когда ее старания увенчались успехом, расслабилась и обмякла.
— Вот тебе! Теперь не убежишь и не напроказничаешь. — Сузи победоносно улыбнулась, но радость ее была недолгой. — Я не хочу туда, Синди! Там гадко! И врачи там гадкие, и нянечки. Я не хочу туда возвращаться! — Глаза Сузи наполнились слезами, но внезапная вспышка гнева придала ее лицу злобное выражение. — Никакой он мне не дядя. Ему просто хочется обниматься с моей мамой. Он ненавидит меня и папу. Почему папочка не возвращается, Синди? Почему он тоже меня ненавидит? Если он вернется, я больше никогда не буду трогать спички, Синди, обещаю.
Она неистово сжала лишившуюся конечностей куклу и начала раскачиваться на коленях.
— Ты веришь мне, Синди? Ты веришь, что я не буду? — Кукла молчала, и Сузи с отвращением оттолкнула ее от себя. — Никогда ты мне не отвечаешь, гадкая девчонка! Никогда не показываешь, что любишь меня!
Она дернула хорошенькую пластиковую головку, чувствуя, как дрожат от напряжения руки, а из груди готов вырваться крик. Но не заплакала, и, когда голова куклы с треском оторвалась, смеясь, швырнула ее прямо в звезды, мерцавшие за окном. Стукнувшись о стекло, голова отскочила и покатилась на пол. Сузи оцепенела. Несколько мгновений она не решалась перевести дыхание, прислушиваясь к шагам в коридоре. Но звуки прекратились, и она с облегчением вздохнула. Они оба спят. Он и она, на папиной кровати. Эта мысль снова наполнила ее гневом. Ему нужны не только объятия. Он делал и кое‑что другое. Она знает, она подслушала, она подсмотрела.
Сузи спрыгнула с кровати и, неслышно ступая, подошла к окну, стараясь не задеть в темноте разбросанные на полу игрушки. Она внимательно осмотрела стекло, ожидая увидеть на фоне звезд трещину. Если окно разбилось, ей несдобровать. Но не обнаружив никаких повреждений, девочка мрачно усмехнулась. Прижавшись носом к стеклу, она пыталась проникнуть взглядом во тьму, окутавшую сад. До того как ее отдали в специальную школу, большую часть лета она всегда проводила здесь; она была пленницей, которой не позволялось одной выходить на улицу. Сузи разглядела очертания клетки для кроликов — обветшавшей, пустой и не понимающей, куда подевались кролики. Крольчата были такие чудные, их приятно было брать на руки, тискать. Пожалуй, если бы она не тискала их так сильно, ей позволили бы держать кроликов.
Она подошла к кровати и села на краешек, скрестив ноги и обхватив руками колени. Вокруг валялись скомканные простыни. Если дядя Джереми уйдет, папа, возможно, вернется к ним. Они бы стали жить вместе и были бы счастливы, как раньше. Как раньше — еще до того, как она стала по‑настоящему непослушной. До болезни.
Сузи легла в постель и натянула на себя простыни. Напряженно вглядываясь в темно‑синюю ночь в раме окна, она схватила шелковую кайму одеяла и стала ритмично поглаживать ею по щеке. Потом начала считать звезды — одну за другой, решив на этот раз обязательно пересчитать все до единой, прежде чем уснет. Она считала беззвучно, и звезды исчезали одна за другой, пока оконный проем не заполнила кромешная тьма.

Глава 2

Бишоп незаметно взглянул на часы и облегченно вздохнул, увидев, что двухчасовая лекция подходит к концу. «Обычная разношерстная публика», — подумал он с усмешкой. Большинство из них убийственно серьезны, кто‑то пришел просто из любопытства, скептиков — один, от силы двое. И, разумеется, один явный псих. Бишоп широко улыбнулся своим слушателям, собравшимся в маленьком лекционном зале.
— Итак, из перечня оборудования, представленного на доске, вы можете увидеть, что парапсихология — наука, изучающая сверхъестественные феномены, — пользуется преимущественно техническими средствами, не полагаясь на ненадежные и, я бы сказал, подозрительные спиритуалистические методы. Обо всех странных явлениях в вашем доме данный график расскажет больше, чем любой впадающий в транс медиум.
Во втором ряду нервно взметнулась чья‑то рука. Бишоп заметил, что у этого человека воротничок священнослужителя.
— Сэр, могу я задать вам вопрос? — произнес он таким же беспокойным, как и его жест, голосом. Все повернулись в сторону клирика, который, пытаясь побороть смущение, упрямо буравил Бишопа своим взглядом.
— Прошу вас, — ободряюще отозвался лектор. — Я и предполагал отвести последние десять минут на обсуждение возникших у вас вопросов.
— Я просто хотел сказать, что для человека, избравшего своей профессией исследование аномальных или сверхъестественных явлений...
— Называйте это охотой за привидениями, так проще, — подсказал Бишоп.
— Хорошо, охоту за привидениями. Так вот, фактически вы так и не дали понять, верите вы в привидения или нет.
Бишоп улыбнулся:
— Дело в том, что после нескольких лет занятий парапсихологией я все еще не уверен. Конечно, то и дело приходится сталкиваться с необъяснимым, но и наука каждый день обнаруживает новые данные, свидетельствующие о наших собственных скрытых возможностях. Кто‑то сказал, что мистика — это наука завтрашнего дня, прозреваемая из настоящего. Пожалуй, я бы с этим согласился. Известно, например, что с помощью глубокого сосредоточения, а порой даже бессознательно, можно физически перемещать предметы в пространстве. В наши дни психокинетическую энергию изучают ученые во всем мире, особенно в России. А еще несколько десятилетий назад это назвали бы колдовством.
— Ну а как вы объясните явление духов? — Вопрос задала женщина средних лет, пухленькая и миловидная. — Призраки появляются очень часто, об этом слышишь буквально каждый день.
— Если и не каждый день, то от двухсот до трехсот явлений ежегодно плюс такое же количество, о которых не пишут. Одна из многочисленных гипотез состоит в том, что призраки вызываются теми, кто испытывает стресс; из их мозга исходят электрические импульсы, вроде тех, что испускает работающее сердце, и в специфических условиях эти импульсы могут быть восприняты.
По озадаченной гримаске на лице женщины и некоторых других слушателей Бишоп понял, что ему не удалось донести до них свою мысль.
— Это отчасти напоминает мысленное изображение, переданное одним, а полученное другим человеком, действующим как своеобразный приемник. Как телевизор, например. Поэтому призраки часто имеют расплывчатые, неясные очертания или проявляются фрагментарно: их изображения, или, если угодно, передаваемые сигналы, постепенно ослабевают и гаснут, пока полностью не исчезнут.
— А как же те дома, в которых призраки появляются на протяжении столетий? — с вызовом спросил молодой бородач из первого ряда. — Почему они никуда не исчезают?
— Это можно объяснить регенерацией: передаваемый сигнал, то есть призрак, черпает энергию из электрических импульсов, которые окружают нас. Этим, вообще говоря, и обусловлено явление призраков. Пока «образ» призрака кем‑то воспринимается, призрак способен «жить» бесконечно; в сущности, призрак — это совокупность телепатических волн, рожденных в сознании людей, живших за годы, десятилетия и даже столетия до нас, переданный тем, кто живет сегодня.
Бишоп вздохнул: он чувствовал, что теряет аудиторию. Эти люди, очевидно, никак не ожидали, что он истолкует привидения как естественнонаучный феномен. Они хотели, чтобы данный предмет толковался в романтическом духе, с преобладанием мистического аспекта. Поэтому даже скептики казались явно разочарованными.
— Значит, вы все сводите к электричеству? — Бородач в первом ряду откинулся назад и скрестил руки на груди. В его усмешке сквозила самоуверенность.
— Нет, не совсем. Но электрический заряд, сообщенный нервной ткани мозга, служит причиной того, что испытуемый видит вспышки света или слышит какие‑то звуки. Следовательно, заряд, посланный в соответствующую рецептивную область мозга, способен порождать иллюзорный образ. Помните, что мозг функционирует посредством электрических импульсов, а мы окружены ими со всех сторон. Способность наших органов чувств улавливать импульсы из внешней среды, то есть наша деятельность в качестве приемных устройств, — это не такая уж сложная концепция. Вы, вероятно, слышали о возникающих в критические моменты жизни видениях: умирающие или подвергающиеся тяжким испытаниям друзья или родственники внезапно предстают перед глазами тех, кто живет очень далеко от них.
Некоторые согласно кивнули.
— Это объясняется тем, что человек, испытывающий сильный стресс, думает в этот момент о самых близких людях и взывает к ним. Волновые сигналы мозга в таких ситуациях предельно интенсивны — это подтверждено электроэнцефалографическими приборами. При достижении определенного уровня становится возможной передача телепатического образа какому‑то реципиенту либо просто в атмосферу. Наука, совершенствуясь, постоянно проливает свет на все новые и новые возможности нашего мозга. Полагаю, что к концу столетия мистика и технология сольются в единое целое. И выяснится, что такого явления, как «привидение», просто не существует.
По рядам пробежал глухой ропот. Собравшиеся переглядывались, не скрывая своей реакции на услышанное, выражая удивление, разочарование или удовлетворение.
— Мистер Бишоп! — Женский голос раздался с задних рядов, и Бишоп прищурился, чтобы рассмотреть получше, кому он принадлежит. — Мистер Бишоп, вы назвали себя охотником за привидениями. Не могли бы вы объяснить, почему вы провели столько лет, охотясь за электрическими импульсами?
В аудитории послышался смех, и Бишоп тоже улыбнулся. Он решил, что ответом на этот вопрос можно будет закончить лекцию.
— Я занимаюсь изучением привидений по той причине, что это имеет важное научное значение. Все явления, как правило, можно истолковывать рационально, правда, мы еще не настолько продвинулись, чтобы найти всему объяснение. Но любая полезная информация, полученная на пути к этой цели, обладает определенной ценностью. Человечество вступает в удивительную стадию развития, характеризующуюся сближением науки о непознанном и аномальных явлений. Мы живем в такое время, когда парапсихология требует к себе самого серьезного отношения и систематического изучения с привлечением всех современных технических средств. Мы уже не имеем права мириться с профанами, романтиками и легковерными; тем более недопустимо мириться с шарлатанами, профессиональными визионерами и медиумами, наживающимися на невежестве и несчастьях людей. Надеюсь, эпохальный переворот произойдет в самое ближайшее время и ему не помешают препятствия, чинимые этими людьми.
Последние слова вызвали жидкие вежливые аплодисменты. Бишоп поднял руку, показывая, что еще не закончил.
— Здесь есть и другая проблема. Аномальные явления и так называемые «привидения» лишают людей душевного покоя и вселяют в них страх. Если мне удается помочь людям понять эти явления и не бояться их, то одно только это оправдывает мой труд. Кстати, у меня есть список организаций, занимающихся парапсихологическими исследованиями. В нем перечислено несколько адресов, по которым вы сможете найти для себя необходимое оснащение для охоты за привидениями. Запишите их, пожалуйста.
Он повернулся спиной к аудитории, собрал свои бумаги и сунул их в портфель. Как всегда, горло после двухчасовой лекции саднило, и все мысли переключились на пиво. Города он почти не знал, но, надеялся, что пабы здесь приличные. Однако сначала надо было умудриться улизнуть, ибо всегда находятся желающие до бесконечности продолжать разговор наедине после окончания отведенного на лекцию времени. Первым приближался заведующий городской библиотекой, который организовал серию лекций в ее помещении.
— Чрезвычайно интересно, мистер Бишоп. Уверен, что на следующей неделе, после того как о вас разнесется молва, зал будет набит битком.
Бишоп холодно усмехнулся. Судя по разочарованию, написанному на лицах некоторых слушателей, едва ли наберется и половина.
— Боюсь, они услышали не совсем то, что хотели, — сказал он без тени сожаления.
— Нет, что вы, как раз наоборот! Мне кажется, многие теперь поняли, насколько все это серьезно. — Библиотекарь с довольным видом потирал руки. — Должен сказать, что вы меня раззадорили. Позвольте рассказать вам об одном странном случае, свидетелем которого я стал несколько лет назад...
Бишоп вежливо выслушал рассказ, понимая, что уйти, не дав еще нескольким желающим поведать о «странных случаях», ему не удастся. Будучи специалистом в этой области, он постоянно оказывался в роли своеобразного исповедника для тех, кто наблюдал реальные или воображаемые необычные феномены. Скоро вокруг лектора собралась небольшая группа энтузиастов. Он отвечал на вопросы и рекомендовал самостоятельно заняться серьезным изучением аномальных явлений, напомнив о необходимости сохранять надлежащее равновесие между верой и скептицизмом. Некоторые выразили удивление по поводу его оговорок, и Бишоп признал, что его исследования всегда носили объективный характер и не строились на предубеждениях. Несколько лет назад один американский университет предложил восемьдесят тысяч фунтов тому, кто убедительно докажет существование жизни после смерти. Однако то, что до сих пор эта сумма осталась невостребованной, что‑нибудь да значило. При всем изобилии данных веское доказательство пока отсутствует. Он убежден, что в какой‑то форме жизнь после смерти продолжается, но не верит в мир духов, как его представляли в недавнем прошлом. Беседуя, он заметил женщину, которая задала ему на лекции последний вопрос. Та сидела в стороне, и Бишоп удивился, что она не присоединилась к людям, окружившим его. В конце концов, пробормотав, что вечером ему пред‑1 стоит дальняя поездка и оставшиеся вопросы можно будет обсудить на следующих лекциях, Бишоп отделался от своих назойливых собеседников. С портфелем в руках он быстро зашагал к выходу. Женщина внимательно смотрела на него и поднялась, когда он проходил мимо.
— Не могли бы вы уделить мне минуту внимания, мистер Бишоп?
Бишоп, делая вид, что опаздывает на важную встречу, озабоченно посмотрел на часы:
— У меня действительно нет времени. Может быть, на следующей неделе...
— Меня зовут Джессика Кьюлек. Мой отец, Джейкоб Кьюлек...
— Является основателем и президентом Института парапсихологических исследований, — докончил фразу Бишоп и остановился, посмотрев на женщину с интересом.
— Вы о нем слышали?
— Кто из работающих в этой области не знает его? Джейкоб Кьюлек один из тех, кто помог профессору Дину убедить Американскую ассоциацию содействия науке окончательно признать парапсихологов ее полноправными членами. Это заставило ученых всего мира серьезно отнестись к парапсихологии, что явилось огромным шагом вперед. И укрепило доверие к нашей деятельности.
На ее лице мелькнула улыбка, и Бишоп увидел, что женщина гораздо моложе и привлекательней, чем ему показалось на первый взгляд. Ее довольно светлые, хотя и не белокурые, волосы плотно прилегали к затылку, а короткая, аккуратно подстриженная челка открывала лоб. Элегантный твидовый костюм подчеркивал стройность, пожалуй, чересчур тонкой и хрупкой ее фигуры. Глаза на худом лице казались огромными, а рот был маленьким, но изящно очерченным, как у ребенка. Неуверенность и некоторая нервность, сквозившие в ее облике, не помешали ему почувствовать, что решимости у этой девушки предостаточно.
— Надеюсь, моя реплика вас не обидела, — сказала она с обезоруживающей искренностью.
— По поводу охоты за электрическими импульсами? Нет, я не обиделся. В каком‑то смысле вы правы: половину своего времени я охочусь за электрическими импульсами. Другая половина уходит на поиски сквозняков, оседания грунта и просачивания воды.
— Нельзя ли нам поговорить несколько минут наедине? Вы не уезжаете сегодня? Тогда, может быть, в вашем отеле?
Он усмехнулся:
— Боюсь, мои лекции не настолько хорошо оплачиваются, чтобы я мог позволить себе ночевать в отелях. Поступи я так, от гонораров ничего не оставалось бы. Нет, вечером я должен ехать домой.
— Но это действительно очень важно. Встретиться с вами меня попросил отец.
Бишоп раздумывал.
— Вы можете объяснить мне, в чем дело? — спросил он.
— Не здесь.
У него созрело какое‑то решение.
— Хорошо. Я собирался немного выпить перед дорогой, так почему бы вам не составить мне компанию? Однако следует поторопиться, иначе нас настигнет толпа. — Он кивнул через плечо на оживленно переговаривающуюся группу, тоже потянувшуюся к выходу. Взяв девушку под руку, Бишоп поспешил к двери.
— Вы довольно цинично относитесь к своей профессии, не так ли? — спросила она, спускаясь по лестнице на улицу. Их встретил холодный моросящий дождь.
— Да, — прямо ответил он.
— А можете вы объяснить почему?
— Знаете что, давайте сначала найдем какой‑нибудь паб и укроемся от дождя. Там я и отвечу на ваш вопрос.
Прежде чем показалась долгожданная вывеска паба, они минут пять шли в молчании.
Бишоп провел ее в зал и отыскал в углу уединенный столик.
— Что будете пить? — спросил он.
— Только апельсиновый сок, пожалуйста. — В ее голосе появился странный оттенок враждебности.
Он вернулся с двумя стаканами и, поставив перед ней апельсиновый сок, со вздохом удовольствия опустился на стул, сделал долгий, живительный глоток и только после этого посмотрел на девушку.
— Вы тоже принимаете участие в исследованиях своего отца? — спросил он.
— Да, я с ним работаю... Вы собирались ответить на мой вопрос.
Ее настойчивость начинала действовать Бишопу на нервы.
— Так ли это важно? Разве это имеет отношение к тому, из‑за чего ваш отец просил вас со мной встретиться?
— Нет, просто мне интересно.
— Я бываю циничен по отношению к людям, с которыми мне иногда приходится вступать в контакт, но не по отношению к своей работе. Большинство из них либо идиоты, либо охотники до дешевых сенсаций. Не знаю, кто из них хуже.
— Но у вас репутация прекрасного парапсихолога. Две ваши книги на эту тему стали настольными для всех, кто берется за изучение аномальных явлений. Как вы можете издеваться над теми, кто интересуется тем же, чем и вы?
— Я и не издеваюсь. Но фанатиков, идиотов, впадающих в суеверный мистицизм, и профанов, превращающих это в некую религию, я действительно презираю. Людей, которых они дурачат, можно только пожалеть. Если вы прочитаете мои книги, то ощутите их реалистический дух, лишенный всякой мистики. Ради Бога, оставим — я битых два часа говорил на эту тему!
Ее слегка передернуло, и Бишоп тут же пожалел о своей бестактности. Но она возобновила разговор, хотя губы ее стали жестче от подавляемого негодования.
— Тогда почему вы не подходите к этому более конструктивно? Парапсихологическое общество и другие организации хотели бы видеть вас в своих рядах. Ваша работа была бы для них бесценна. В качестве охотника за привидениями, как вы любите себя называть, вам нет равных, и ваши услуги пользуются огромным спросом. Почему же вы сторонитесь своих коллег, тех, кто мог бы оказать вам содействие?
Бишоп откинулся в кресле.
— Вы за мной следили? — просто спросил он.
— Да, отец просил меня об этом. Простите, мистер Бишоп, мы не собирались что‑то выведывать. Нам просто хотелось узнать о вас побольше.
— Не пора ли наконец объяснить цель вашего приезда? Для чего я понадобился Джейкобу Кьюлеку?
— Ему нужна ваша помощь.
— Моя помощь? Джейкоб Кьюлек нуждается в моей помощи?
Она кивнула, и Бишоп громко расхохотался:
— Я весьма польщен, мисс Кьюлек, но полагаю, что едва ли смогу сообщить вашему отцу что‑то новое о сверхъестественных феноменах.
— На это он и не рассчитывает. Ему необходима информация совершенно иного рода. Поверьте, это важно.
— Но не настолько, чтобы приехать самому.
Она опустила глаза:
— Теперь для него это непросто. Он приехал бы, но я пообещала, что уговорю вас встретиться с ним.
— Разумеется, — согласился Бишоп. — Я понимаю, что он занятой человек...
— Нет, дело не в этом. Видите ли, он слепой. Мне не хотелось бы отпускать его в поездки без крайней необходимости.
— Я не знал. Простите, мисс Кьюлек. Моя бестактность была невольной. Как давно?..
— Шесть лет. Хроническая глаукома. Когда поставили диагноз, нервная структура глаза была уже полностью поражена. Он слишком долго откладывал консультацию со специалистом — считал, что зрение ухудшается от старости и от напряженной работы Когда врачи определили истинную причину, зрительные нервы полностью атрофировались.
Она пригубила из своего стакана и с вызовом посмотрела на Бишопа.
— Он по‑прежнему совершает лекционные поездки по Англии и Америке, а в качестве директора института, численный состав которого постоянно растет, работает даже больше, чем раньше.
— Но если ему известно, что я не желаю иметь ничего общего с организациями вроде вашей, почему он считает, что я захочу помочь?
— Потому что ваш образ мышления не так уж сильно отличается от его собственного. Когда‑то он был влиятельным членом парапсихологического общества — пока не почувствовал, что его направление не совпадает с идеями этого общества. Он тоже отверг их, мистер Бишоп, и создал собственную организацию, Институт парапсихологических исследований. В его намерения входило исследование таких феноменов, как телепатия и ясновидение, с целью выяснить, способен ли мозг осуществлять познание при помощи иных, чем обычные процессы восприятия, средств. Это не имеет ничего общего с привидениями и гоблинами.
— Конечно. Так какую же информацию он хочет получить от меня?
— Он хочет, чтобы вы подробно рассказали ему о том, что обнаружили в «Бичвуде».
Бишоп побледнел и спешно потянулся за пивом. Девушка молча наблюдала, как он осушает стакан.
— Это случилось почти год назад, — сказал он, аккуратно ставя пустой стакан на стол. — Я считал, что все это давно предано забвению.
— Воспоминания имеют способность оживать, мистер Бишоп. Вы видели сегодняшние газеты?
— Нет, я почти весь день провел за рулем. Не представилось возможности.
Она наклонилась и достала из своей сумки сложенную газету. Развернув ее, коснулась пальцем заголовка на внутренней полосе:
«ТРОЙНАЯ ТРАГЕДИЯ НА УЛИЦЕ УЖАСОВ».
Он быстро пробежал глазами главную новость и вопросительно посмотрел на девушку.
— Уиллоу‑роуд, мистер Бишоп. Улица, на которой находится «Бичвуд».
Он устремил взгляд на развернутую газету, но девушка сама начала рассказывать ему подробности происшествия.
— Два мальчика‑подростка, родные братья, были расстреляны во сне. Один из них скончался на месте, другой находится в больнице в критическом состоянии. Там же лежит их отец — при попытке задержать убийцу ему снесло пол‑лица. Надежды на то, что он выживет, нет. Сумасшедший, совершивший все это, содержится под стражей, но никаких показаний от него пока не добились.
Пожар, начавшийся в кухне соседнего дома, охватил расположенную над ней спальню. Перекрытие обрушилось, и двое спавших там людей — предположительно муж и жена — провалились вниз и погибли в огне. Пожарные обнаружили в саду возле дома оцепеневшую от страха маленькую девочку, наблюдавшую за пожаром. Причина пожара пока не известна.
В доме на окраине Уиллоу‑роуд женщина зарезала своего мужа, с которым она состояла в гражданском браке. После чего перерезала себе горло. Их тела на ступенях прихожей увидел через стеклянную дверь разносчик молока. В сообщении говорится, что женщина была в ночной сорочке, а мужчина полностью одет. По‑видимому, она напала на него, как только он вернулся домой.
Она замолчала, предоставив Бишопу осмыслить услышанное.
— Все это произошло в одну ночь, мистер Бишоп, и именно на Уиллоу‑роуд.
— Но это не имеет никакого отношения к той истории. Боже, ведь прошел целый год!
— Точнее, девять месяцев.
— Так какая здесь может быть связь?
— Мой отец считает, что может. Именно поэтому он хочет, чтобы вы рассказали обо всем, что видели в «Бичвуде».
От одного этого названия Бишопу делалось не по себе. Воспоминание было еще слишком живо в его сознании, и страшное зрелище, свидетелем которого он оказался в этом старом доме, внезапно предстало перед ним, как на отчетливом цветном слайде.
— Обо всем, что произошло в тот день, я рассказал, полиции. И о том, как я там оказался, и о том, кто меня нанял. Обо всем, что я там увидел. Вашему отцу я не смогу сообщить ничего нового.
— Он так не думает. За этим что‑то скрывается, этому надо найти объяснение. Должна существовать какая‑то причина для самоубийства тридцати семи человек. Именно в этом доме, мистер Бишоп.
Он опустил глаза на пустой стакан и ощутил острую потребность выпить чего‑нибудь более крепкого, чем пиво.

Глава 3

Несмотря на сутулость, Джейкоб Кьюлек был очень высок и, казалось, постоянно что‑то вынюхивал, сильно вытягивая шею. Костюм был ему великоват и свисал с худощавого тела крупными складками, воротничок рубашки и галстук неплотно прилегали к шее. Он встал, когда дочь ввела Бишопа в небольшую комнату, служившую ему рабочим кабинетом в институте, здание которого затерялось в той части Уимпол‑стрит, где были сосредоточены медицинские и финансовые учреждения.
— Спасибо, что приехали, мистер Бишоп, — сказал он, протягивая руку.
Бишоп был удивлен твердостью его пожатия. Чей‑то приглушенный голос — он догадался, что это был голос Джессики, — доносился из портативного магнитофона, стоявшего на низком кофейном столике возле кресла Кьюлека. Старик наклонился и выключил магнитофон, причем нашел нужную кнопку сразу, без нащупывания.
— Каждый вечер Джессика в течение часа делает для меня записи, — объяснил Кьюлек, глядя Бишопу прямо в глаза, словно изучая его. Трудно было поверить, что он незрячий. — Информация о последних исследованиях, деловая корреспонденция — в общем, все текущие вопросы, которым я не успеваю уделить внимание. Джессика бескорыстно делится со мной своим зрением. — Он улыбнулся дочери, инстинктивно чувствуя, где она находится.
— Прошу садиться, мистер Бишоп, — сказала Джессика, показывая на свободное кресло у кофейного столика напротив кресла Кьюлека. — Не хотите ли кофе? Или чаю?
Он отрицательно покачал головой:
— Нет, спасибо.
Усаживаясь, он мельком осмотрел комнату, едва ли не каждый дюйм стенного пространства которой занимали книги. В том, что такой человек, как Кьюлек, окружил себя книгами, ставшими недоступными из‑за его физического недостатка, заключалась некая горькая ирония.
Как будто читая его мысли, Кьюлек широко взмахнул рукой, обводя уставленные книгами стены:
— Я знаю каждый том в этой комнате, мистер Бишоп. И даже его место на полке. «Масонская, герметическая и розенкрейцеровская символическая философия» — в среднем шкафу справа, третья полка сверху, седьмая или восьмая по счету. «Золотая ветвь» — последний шкаф у двери, верхняя полка, где‑то в середине. Мне дорога здесь каждая книга, и каждая многократно снималась с полки до того, как я ослеп. Похоже на то, что с утратой зрения сознание легче обращается внутрь самого себя, чтобы более тщательно исследовать резервы памяти. Всякая потеря вознаграждается.
— Ваша слепота, как видно, не сказалась на вашей работоспособности, — заметил Бишоп.
Кьюлек издал короткий смешок:
— Боюсь, что помеха все‑таки немалая. Старые теории исчезают, возникает масса новых идей, и держать меня в курсе всех этих перемен приходится Джессике и нашему маленькому магнитофону. Да и ноги у меня уже не те. Моя верная трость служит мне не только поводырем, но и костылем. — Он ласково, словно это было домашнее животное, похлопал свою трость. — По настоянию дочери я вынужден был сократить количество лекционных поездок. Она предпочитает, чтобы я находился там, где ей легче за мной присматривать. — Кьюлек укоризненно улыбнулся дочери, и Бишоп почувствовал, как они близки. Девушка устроилась на стуле с высокой спинкой у окна с таким видом, будто ее задачей было наблюдать, чтобы беседа состоялась.
— Если бы я разрешила, отец работал бы по двадцать два часа в сутки, — сказала она. — А в оставшиеся два часа обсуждал бы предстоящие на следующий день дела.
Кьюлек фыркнул.
— Пожалуй, она права. Однако, мистер Бишоп, обратимся к нашему вопросу. — Он подался вперед, отчего стал выглядеть еще более сутулым. Глубокие морщины, прорезавшие лоб, выдавали его беспокойство. Поймав устремленный на себя взгляд, Бишоп, спохватившись, снова был вынужден вспомнить, что Кьюлек слеп.
— Джессика, вероятно, показывала вам сообщение о том, что произошло прошлой ночью на Уиллоу‑роуд?
Бишоп кивнул, но, тут же поняв, где опять допустил оплошность, ответил вслух:
— Да.
— А утренние газеты? Вы их просмотрели?
— Просмотрел. Человек, стрелявший в мальчиков и их отца, отказывается с кем‑либо разговаривать. Девочка, родители которой погибли при пожаре (впрочем, мужчина оказался не отцом девочки, а приятелем ее матери), все еще пребывает в состоянии шока. Женщина, зарезавшая своего любовника, совершила самоубийство, поэтому можно только предположить, что мотивом послужила ревность или какая‑то размолвка между ними.
— О да, мотивы, — произнес Кьюлек. — Похоже, полиция еще не установила мотивы этих происшествий... или преступлений.
— Но они и не могут быть одинаковыми для всех. Не забывайте, мать девочки и ее приятель погибли. Девочке просто повезло, что она осталась в живых. О поджоге вообще ничего не говорится.
Кьюлек некоторое время молчал.
— Вам не кажется странным совпадение, что все эти экстраординарные события произошли в одну ночь на одной улице?
— Разумеется. Было бы уже странно, если бы на одной улице произошло два убийства в течение по крайней мере нескольких лет, не говоря уж об одной ночи. Но каким образом они могут быть связаны?
— Согласен, на первый взгляд ничего общего, кроме времени и места, между ними нет. И, конечно, того обстоятельства, что несколько месяцев назад именно здесь, на этой же улице, произошло групповое самоубийство. Почему вас просили обследовать «Бичвуд»?
Неожиданность вопроса ошеломила Бишопа.
— Мистер Кьюлек, а вам не кажется, что вы сначала должны объяснить, почему вас так интересуют события на Уиллоу‑роуд?
Кьюлек обезоруживающе улыбнулся:
— Вы совершенно правы. Мне не следовало забрасывать вас вопросами, ничего предварительно не объяснив. Уверяю вас, у меня есть основания считать нынешние происшествия на Уиллоу‑роуд и самоубийство девятимесячной давности взаимосвязанными. Вам известно имя Бориса Прижляка?
— Прижляк? Да, это один из тех, кто покончил с собой в «Бичвуде». Помнится, он был ученым?
— Ученым и предпринимателем — в нем странно сочетались эти два качества. При жизни им владели две страсти — делать деньги и изучать энергию. И в каждой области он проявил себя как знаток. Он был новатором, мистер Бишоп, и умел превращать свои научные достижения в звонкую монету. Поистине редкий человек.
Кьюлек задумался, и на его губах появилась странная жесткая улыбка, будто человек, о котором шла речь, предстал перед его мысленным взором и это воспоминание было не из приятных.
— Мы познакомились в Англии в 1946 году, как раз накануне установления у нас на родине, в Польше, коммунистического режима. Мы были беженцами, и оба понимали, какая участь ожидает нашу истерзанную страну. Но даже тогда я не мог сказать, что этот человек был моим другом... — Он пожал плечами. — Но мы были соотечественниками, оказавшимися на чужбине. Наши отношения были вынужденными.
Бишоп с трудом выдерживал неподвижный взгляд незрячих глаз Кьюлека. Эти глаза его слегка нервировали. Он взглянул на девушку, и она ободряюще улыбнулась.
— Другой причиной нашего сближения явился интерес к оккультизму.
— Прижляк, ученый, интересовался оккультизмом?
— Как я уже сказал, мистер Бишоп, это был весьма необычный человек. Несколько лет мы были друзьями, хотя, пожалуй, лучше называть нас просто знакомыми, а затем наши пути разошлись, поскольку наши представления о некоторых вещах во многом не совпадали. Прожив какое‑то время в Англии, я женился на матери Джессики, ныне покойной, и в конце концов уехал в Соединенные Штаты, где примкнул к Философскому научному обществу, которое возглавлял Мэнли Палмер Холл. О Прижляке я довольно долго ничего не слышал. Пока не вернулся десять лет назад в Англию. Он нанес мне визит вместе с господином по имени Киркхоуп и предложил вступить в их организацию. Боюсь, что я не только не одобрил направления их изысканий, но и дал понять, что не испытываю к ним никакой симпатии.
— Вы сказали, что его спутника звали Киркхоуп. Не Доминик ли Киркхоуп?
Кьюлек кивнул:
— Да, мистер Бишоп. Это тот самый человек, который использовал «Бичвуд» для своих оккультных опытов.
— Вы знали, что в этот дом я отправился косвенным образом из‑за господина Киркхоупа?
— Я об этом догадывался. Вас наняли его родственники?
— Нет, это было предпринято исключительно по просьбе агентов по продаже недвижимости. По‑видимому, Киркхоупы очень давно владели «Бичвудом», но никогда им не пользовались. Наряду с прочей недвижимостью они сдавали в аренду и этот дом.
Примерно в 30‑х годах там начала происходить какая‑то чертовщина — агентам было строго наказано ничего не разглашать, — и в ней был замешан Доминик Киркхоуп. Дело приняло настолько серьезный оборот, что Киркхоупы, то есть родители Доминика, заставили этих нанимателей съехать. Время от времени в доме появлялись новые жильцы, но никто не задерживался надолго — все жаловались на то, что там происходит что‑то неладное. Естественно, что постепенно «Бичвуд» приобрел репутацию «дома с привидениями» и стал пустовать. Из‑за того что с ним было связано имя Доминика Киркхоупа, он в конце концов превратился для всей семьи в какое‑то пугало, порочащее их добрую репутацию. Долгое время дом стоял заброшенным, пока ровно год назад Киркхоупы не решили избавиться от него навсегда. Он был модернизирован, приведен в порядок и приобрел вполне респектабельный вид. Но продать его все же не удавалось. Слухи о какой‑то странной «атмосфере», царящей там, не прекращались. И, думаю, что к решению пригласить парапсихолога их подтолкнуло крайнее отчаяние. Вот почему я и оказался в «Бичвуде».
Кьюлек и его дочь молчали, ожидая, что Бишоп продолжит свой рассказ. И вдруг оба почувствовали, что он к этому не расположен.
— Простите, — сказал Кьюлек, — я понимаю, что эти воспоминания неприятны...
— Неприятны? Господи, видели бы вы, что они сотворили друг с другом в этом доме! Изуверство...
— Вероятно, нам не следовало просить мистера Бишопа вспоминать это страшное событие, отец, — тихо сказала Джессика.
— Мы должны. Это очень важно. — Жесткость в голосе старика удивила Бишопа. — Простите, мистер Бишоп, но мне крайне необходимо знать, что вы там обнаружили.
— Мертвые тела, вот и все, что я там обнаружил! Растерзанные, искромсанные, расчлененные. То, что все они сделали, не поддается описанию!
— Да, но что там было еще? Что вы чувствовали?
— Меня зверски мутило. А вы что подумали, черт возьми?
— Нет, я имел в виду не ваше состояние. Что вы чувствовали в доме? Было ли там что‑нибудь еще, мистер Бишоп?
Бишоп уже открыл было рот, чтобы что‑то добавить, но внезапно как‑то обмяк и тяжело откинулся на спинку кресла. Джессика вскочила и подбежала к нему; не понимая, что произошло, старик удивленно подался вперед.
— Что с вами? — Озабоченно глядя на Бишопа, Джессика тронула его за плечо.
Он посмотрел на девушку ничего не выражающим взглядом. Это продолжалось несколько секунд, но постепенно он пришел в себя.
— Простите. Я пытался мысленно вернуться в тот день, но мое сознание, кажется, просто не срабатывает. Я не могу даже вспомнить, как я оттуда выбрался.
— Вас нашли во дворе за домом, — напомнил Кьюлек. — Вы лежали без чувств около своей машины. Местные жители вызвали полицию, но когда полицейские прибыли, вы были не в состоянии говорить и не сводили взгляда с «Бичвуда». Так записано в протоколе. Сначала они подумали, что вы тоже в этом замешаны, но ваши показания подтвердили агенты по недвижимости. Неужели вы совсем ничего не помните?
— Единственное, что я знаю, — это то, что еле унес оттуда ноги. — Бишоп с силой надавил пальцами на глазницы, будто хотел выжать из них воспоминание. — На протяжении последних месяцев я много раз пытался восстановить в памяти эти события, но у меня ничего не получалось; одни изуродованные трупы, и ничего более. Не помню даже, как я оттуда выбрался. — Он глубоко вздохнул, и его лицо приобрело более спокойное выражение. Кьюлек был разочарован.
— Теперь‑то вы можете сказать, почему вас так все это интересует? — спросил Бишоп. — Если не считать того, что в этом деле замешан Прижляк, не понимаю, почему оно вас так занимает.
— Не уверен, что смогу точно это сформулировать. — Кьюлек встал и удивил Бишопа тем, что подошел к окну и начал смотреть на улицу, будто мог там что‑нибудь разглядеть. Затем повернул голову к гостю и улыбнулся. — Вам, вероятно, кажется, что для слепого я веду себя довольно своеобразно. Видите ли, прямоугольник окна светится. Это единственное, что различают мои глаза. Боюсь, он притягивает меня не меньше, чем пламя притягивает мошкару.
— Отец, мы действительно обязаны дать какое‑то объяснение, — напомнила Джессика.
— Да, конечно. Но что я, в сущности, могу поведать нашему другу? Разделит ли он мои опасения? Поймет или только посмеется?
— Я бы предпочел, чтобы выбор остался за мной, — твердо ответил Бишоп.
— Отлично. — Кьюлек повернулся и стал лицом к Бишопу. — Я упомянул о том, что Прижляк хотел, чтобы я вступил в его организацию, но я не был согласен с направлением его исследований. Я даже пытался отговорить его и Киркхоупа от продолжения их сомнительных опытов. Зная о моей убежденности в существовании особой духовной связи между отдельным человеком и коллективным сознанием, они решили, что я захочу принять участие в их весьма специфической работе.
— Но чем же они занимались? Во что верили?
— В зло, мистер Бишоп. Они верили в зло как в самостоятельную силу — силу, единственным источником которой является человек.

Глава 4

Оба полицейских почти одновременно почувствовали какую‑то странную напряженность. Ночное дежурство обещало быть легким; скучным, но все‑таки легким. В эту ночь главной их обязанностью было следить за улицей, докладывая обо всем, что покажется подозрительным, и время от времени давать знать местным жителям о своем присутствии, курсируя вдоль по улице на патрульной «панде». Так прошло уже два часа — два часа скуки. Но в один миг что‑то неуловимо изменилось, и у них начали сдавать нервы.
— Все это чертовски глупо, — произнес наконец тот, который был покрупнее.
— Ты о чем? — спросил его напарник.
— Торчать тут всю ночь ради удовольствия этих людишек.
— Подозреваю, что они маленько обеспокоены, Лез.
— Обеспокоены? Четыре убийства и сгоревший дотла особняк с двумя трупами — и все это за одну ночь? Да пройдет лет сто, прежде чем на этой улице произойдет что‑нибудь еще, приятель. Они свое получили.
— И все же не стоит их винить. Я хочу сказать, это же не улица Коронации, верно?
Лез с омерзением выглянул в окно.
— Нет, будь я проклят.
— Надо бы сделать еще один рейд. А пока давай покурим.
Они закурили, прикрывая ладонями ярко вспыхнувшее пламя спички. Лез немного опустил стекло, выкинул спичку и оставил щель, чтобы выходил дым.
— Ничего не понимаю, Боб. А ты что об этом думаешь? — Он глубоко затянулся.
— Обычное дело. Нормальная улица, нормальные люди — во всяком случае, на первый взгляд. До поры до времени. Пока не произойдет сбой.
— Ага, вроде того чертова прошлогоднего сбоя, точно? Когда тридцать семь человек разделались сами с собой? Нет, с этой улицей творится что‑то неладное, приятель.
Боб в темноте усмехнулся:
— Думаешь, какие‑нибудь сверхъестественные штучки? Брось ты это, Лез.
— Смейся сколько влезет, — возмущенно сказал Лез. — Всякому нормальному человеку ясно, что здесь что‑то не в порядке. Ну вот скажи, ты видел того психа, который стрелял в мальчишек и ихнего старика? Это же стопроцентный сумасшедший. Я заглядывал в его камеру. Сидит там как поганый зомби. Ничего не сделает, пока его не заставишь. Старый педик, между прочим.
— Да?
— Да, имел судимость. Пару раз сидел.
— Но как же он раздобыл ружье? Получить разрешение он никак не мог.
— А разве это было его ружье? Это было ружье старика, отца этих чертовых мальчишек. Вот в чем штука. Этот псих, Бертон, пролез к ним в дом и нашел там ружье. И патроны нашел, целую обойму. Он даже умудрился перезарядить ружье перед тем, как выстрелить в старика. А потом, как говорит сержант, пытался направить его на себя. Но ствол‑то длинный. Старый дурак не то что застрелиться, а даже башку не смог бы им почесать.
— Да, потеха. — Бобу иногда казалось, что в роли преступника его напарник был бы как раз на месте.
Некоторое время они сидели молча и снова ощутили какое‑то нарастающее беспокойство.
— Ну хватит, — внезапно решил Боб и протянул руку к ключам зажигания, — пора ехать.
— Постой. — Лез поднял руку и внимательно посмотрел в ветровое стекло.
— В чем дело? — Боб пытался рассмотреть, что привлекло внимание напарника.
— Вон там. — Толстяк показал, и Боб раздраженно нахмурился.
— Где, Лез? Показываешь на всю улицу.
— Нет, ничего. Мне почудилось, что по тротуару кто‑то идет, но это просто обман зрения — фонари мигают.
— Наверное. Я‑то ничего не вижу. В такое время все давно уже дрыхнут. На всякий случай подъедем поближе, чтобы удостовериться.
Патрульная машина медленно отделилась от края тротуара и бесшумно поползла по улице. Боб включил передние фары.
— Заодно покажем, что мы здесь, если кому‑то интересно, — сказал он. — Спокойнее будут спать.
Они трижды проехались в оба конца улицы, и тут Лез снова насторожился:
— Там, Боб. Там внутри кто‑то ходит. Боб плавно остановил «панду».
— Это же тот дом, который на днях сгорел, — сказал он.
— Ну да, так по‑твоему, там никого не может быть? Пойду взгляну.
Толстяк вылез из машины, а его напарник послал по радио краткое сообщение на участок. Затем пошарил в бардачке и схватил фонарик.
— Там же ни черта не видно, — пробормотал он.
Ворота были открыты, но Лез, проходя, коротко постучал; иногда он предпочитал предупреждать тех, кто мог таиться в тени, чтобы дать им возможность убраться — столкновение с преступниками отнюдь не составляло величайшей радости в его жизни. Он подождал, пока Боб его догонит, и направил на дом луч мощного фонаря.
Несмотря на то что фасад почти не пострадал, если не считать пустых глазниц окон, дом имел плачевный вид и уже не был похож на человеческое жилище. Лез знал, что самые серьезные повреждения были в задней части здания, поскольку пожар начался на кухне. Он перевел луч на стоявший вплотную соседний дом. «Им чертовски повезло, — подумал он. — Могли бы тоже сгореть».
— Ну, что обнаружил, Лез?
Толстяк сердито оглянулся на Боба, незаметно подкравшегося сзади.
— Ты так не подкрадывайся, понял? Из меня чуть дух не вышибло, — произнес он шепотом.
Боб осклабился.
— Виноват, — сказал он с довольным видом.
— Из машины мне показалось, что кто‑то лезет в окно. А может, это были тени от фар.
— Посмотрим, раз уж мы здесь. Ну и вонища тут, верно? А в соседнем доме есть кто‑нибудь? — Боб направился к дому, и Лез старался от него не отставать.
— Да, наверно. Их дом не задело.
Боб свернул с дорожки и, пройдя через крошечный садик, подошел к провалу окна на нижнем этаже.
— Подними фонарь, Лез. Посвети внутри.
Лез повиновался, и оба заглянули через оконный проем в развалины.
— Небольшой беспорядок, — изрек Лез. Боб не стал утруждать себя ответом.
— Зайдем посмотрим, что там внутри.
Они вернулись к распахнутой входной двери, и толстяк осветил прихожую.
— После тебя, Лез..
— Возможно, это небезопасно. Перекрытия, наверное, насквозь прогорели.
— Нет, только ковер слегка подпалило. В этой части дома серьезных повреждений нет, пожарные вовремя подоспели. Давай входи.
Лез с опаской переступил порог, на каждом шагу проверяя доски на прочность, как будто пол мог в любой момент провалиться. Он уже дошел до середины коридора, как вдруг произошло нечто странное.
Широкое, нечетко очерченное пятно света от фонарика потускнело, словно натолкнулось на густую дымовую завесу. Но дыма не было. Казалось, луч вошел во что‑то плотное, что‑то поглощающее его яркость. Во что‑то темное.
Боб быстро заморгал. Должно быть, это ему почудилось. Но что‑то надвигалось на них, бесформенное и бесплотное. Как будто стала вдруг наступать дальняя стена. Нет, наверное, дело в батарейках: батарейки сели, и луч потускнел. Но луч был ярким на всем протяжении, тускнея только в самом конце.
Лез попятился, заставив отступить и Боба. Почти слившись, они пятились так по узкому коридору к выходу, а освещенное фонариком пространство продолжало сжиматься, простираясь перед ними не более чем на двенадцать футов. Они почему‑то не решались повернуться спиной к надвигающейся тьме, опасаясь, что это сделает их более уязвимыми.
Как только они добрались до выхода, свет фонарика стал ярче и тьма отступила. Ощущение подавленности и страха внезапно исчезло.
— Что это было? — Голос у Боба дрожал.
— Не знаю. — Лез прислонился к косяку, схватившись за фонарик обеими руками, чтобы усмирить скачущий луч. — Я ничего не понял. Знаешь, что я тебе скажу? Я туда больше не пойду. Давай вызовем кого‑нибудь на подмогу.
— Ага. И что мы скажем? Что мы испугались какой‑то тени?
Внезапный вопль заставил обоих встрепенуться. Лез выронил фонарик, и он загремел по ступенькам крыльца, мгновенно потухнув.
— Господи, что это? — вымолвил толстяк, едва держась на слабеющих ногах.
Вопль повторился, и на этот раз они поняли, что кричал не человек.
— Из соседнего дома, — дрогнувшим голосом произнес Боб. — Быстрее! — Он побежал через садик и перепрыгнул через невысокую изгородь, разделявшую два участка. Лез неуклюже припустил за ним. Когда толстяк догнал Боба, тот уже изо всех сил колотил в дверь. Изнутри доносился жуткий предсмертный вой, но затем пронзительный крик кого‑то другого заставил обоих похолодеть.
— Вышибай ее, Боб! Вышибай дверь! — Лез уже стоял сзади. Размахнувшись, он ударил тяжелым башмаком по замку. Небольшое матовое оконце над почтовым ящиком осветилось, и полицейские с удивлением отступили. Послышалось какое‑то неясное жужжание.
Боб приник лицом к почтовому ящику, приподняв крышку. Все его тело сжалось в комок, и Лез увидел, что его глаза, освещенные проникающим сквозь щель почтового ящика светом, расширились от ужаса.
— Что там, Боб? Что там творится?
Поскольку напарник не отвечал, Лезу пришлось его оттолкнуть. Наклонившись, он заглянул в узкое прямоугольное отверстие. Палец, которым он придерживал крышку, дрогнул, будто тело взбунтовалось и не желало давать глазам возможность смотреть на эту картину. Но она уже запечатлелась в его сознании. Прямо на него по коридору с воем неслась собака, бешено колотя разъезжающимися задними лапами по своему кровавому следу. Она приближалась медленно, как в кошмарном сне, ибо передних лап у нее не было, и на их месте болтались истекающие кровью обрубки. За ней стоял улыбающийся человек с какой‑то машинкой в руках. Именно эта машинка издавала жужжание, а ее лезвия вращались быстрее, чем мог уследить глаз. Человек сделал шаг к двери, но полицейский уже отдернул руку, и почтовый ящик захлопнулся.

Глава 5

Он погружался в океан, все глубже уходя в пучину, отдаляясь от ярко освещенной серебристой океанской глади вглубь, туда, где притаилась тьма, нетерпеливо поджидающая его чернота. Его легкие, казалось, вот‑вот разорвутся, последний пузырек воздуха был выпущен целую вечность назад, однако тело пылало в каком‑то странном экстазе, и когда он достиг средоточия влекущего пещероподобного чрева, боль перестала для него что‑либо значить. Он вошел, и тьма мгновенно сомкнулась над ним, набрасываясь на его члены, набиваясь во все отверстия, стараясь задушить его за то, что он разгадал ее обман. Он попытался сделать вдох, и тьма заполнила его. Он шел, булькая, ко дну, уже не в силах шевельнуть руками или ногами, и его тело закружилось, как веретено, все быстрее и быстрее, опускаясь все глубже. Но вот показался слабый просвет, и он увидел, как навстречу ему плывет чья‑то маленькая фигурка, перед которой расступались черные воды. Он узнал ее и хотел произнести ее имя, но океан заглушил его крик. Она улыбнулась, глаза сияли на маленьком детском личике. К нему потянулась пухлая ручонка. Она продолжала улыбаться, когда рядом возникло другое лицо — лицо ее матери, с безумными злобными глазами, весь яд которых предназначался ему. Потом они обе стали отдаляться, их очертания помутнели, и он крикнул, чтобы они не покидали его и помогли вырваться из страшной давящей тьмы. Но нет... зов не был услышан. Девочка все так же улыбалась, а взгляд женщины стал безжизненным и пустым. И вдруг они обе исчезли. Крошечные колеблющиеся вспышки погасли, погрузив его в абсолютную тьму. Он закричал, и бульканье превратилось в телефонный звонок, прорвавшийся в кошмар, освободивший его и вернувший его измученные чувства к реальности.
Бишоп лежал в холодном поту, уставившись в потолок. Настойчивый звонок, доносившийся из прихожей, не давал времени на обдумывание сна, срочно требуя ответных действий. Он сбросил одеяло и подобрал валявшийся на полу халат. Набросив его на плечи, спустился в прихожую, все еще испытывая от кошмара легкое головокружение. Ему надо научиться управлять воспоминаниями, которые, даже утратив былую остроту, временами безжалостно обрушивались на него, вдребезги разбивая защитную стену, возведенную им вокруг себя.
— Бишоп, — произнес он в трубку бесцветным от усталости голосом.
— Это Джессика Кьюлек.
— Здравствуйте, Джессика. Простите, что я так долго...
— Этой ночью произошла очередная трагедия, — прервала она его объяснения.
Он стиснул в руке трубку.
— Уиллоу‑роуд?
— Да. В утренних газетах. Разве вы еще не видели?
— Что? Нет, не видел. Я только что проснулся. Мне вчера пришлось поздно возвращаться на машине из Ноттингема.
— Могу я к вам заехать?
— Послушайте, я же сказал на прошлой неделе...
— Но, мистер Бишоп, мы обязаны положить этому конец.
— Не понимаю, что мы можем сделать.
— Разрешите мне хотя бы поговорить с вами. Это займет не более десяти минут.
— Вы приедете с отцом?
— Он на конференции. Я заеду прямо сейчас.
Бишоп прислонился к стене и вздохнул:
— Хорошо. Но вряд ли это что‑то изменит. У вас есть мой адрес?
— Да. Буду у вас через десять минут.
Он положил трубку и задумчиво посмотрел на нее, не отнимая руки от ее черной поверхности. С усилием оторвавшись от своих мрачных мыслей, он прошел к двери и достал из почтового ящика газету. При виде заголовка остатки его ночного кошмара окончательно улетучились.
Когда под окнами остановилась машина Джессики, Бишоп уже успел принять душ, побриться, одеться и сварить кофе.
— Простите, это заняло немного больше времени, чем я предполагала, — извинилась Джессика, входя. — Через мост просто невозможно проехать.
— Это главный недостаток существования на южном берегу реки. Иногда ждать приходится так долго, что нередко делаешь попытку вернуться назад.
Бишоп провел ее в маленькую гостиную.
— Не хотите составить мне компанию? Кофе? — спросил он.
— Черный, с одним кусочком сахара. — Она сняла верблюжье пальто и повесила его на спинку кресла. Джинсы в обтяжку и свободный свитер в сочетании с короткой стрижкой придавали ей сходство с мальчиком.
— Располагайтесь. Я вернусь через минуту, — сказал Бишоп. Он прошел в кухню, налил ей кофе и добавил немного себе.
Услышав ее голос, он вздрогнул от неожиданности — оказывается, она шла следом.
— Вы живете здесь один?
Бишоп обернулся и увидел ее в дверях.
— Да, — ответил он.
— И не женаты? — Она, казалось, была удивлена.
— Нет, я женат.
— Простите. Я не собиралась выведывать...
— Линн временно... отсутствует. Она в больнице.
Было видно, что девушка восприняла его слова с искренним огорчением.
— Надеюсь, она не...
— Она в психиатрической клинике. Уже три года. Не пройти ли нам в гостиную? — Он взял обе чашки и подождал, пока Джессика отойдет. Девушка посторонилась.
— Я этого не знала, мистер Бишоп, — сказала она, усаживаясь и принимая от него чашку.
— Разумеется. Нет ничего странного в том, что вы не знали. Меня зовут Крис, между прочим.
Она попробовала свой кофе, и Бишоп который раз удивился двойственному впечатлению, производимому девушкой. Иногда она казалась суровой, почти колючей, а в следующее мгновение — застенчивой и юной. Довольно тревожная смесь.
— Вы уже просмотрели утреннюю газету? — спросила она.
— Я прочитал заголовок и мельком взглянул на репортаж. «Очередное безумие на Улице Ужасов». И куда только смотрит общество местных жителей?
— Прошу вас, мистер Бишоп...
— Крис.
— Поймите, ситуация гораздо более серьезна, чем вы думаете.
— Ладно, не буду столь легкомыслен. Признаю, что человек, перерезавший сначала своей спящей жене горло машинкой для подравнивания зеленой изгороди, а затем ею же ампутировавший лапы у своего пса, отнюдь не забавен. И то, что напасть на полицейских ему помешала только длина провода его адской машинки, мягко говоря, не смешно.
— Рада, что вы так думаете. А вы прочли, что он закончил испытание этой машинки на себе? Перерезал главную артерию на бедре и скончался от потери крови прежде, чем его доставили в больницу.
Бишоп кивнул:
— Вероятно, таким был его первоначальный план — убить жену, пса, а затем и себя. Он хотел, чтобы они разделили с ним эту чашу до конца. — Бишоп поднял руку, предупреждая ее возражения. — Я не шучу. Многим самоубийцам присуще стремление прихватить с собой и своих близких.
— Даже если это самоубийство, то это явное проявление безумия. А почему покончили с собой те двое?
— Кто именно?
— Женщина, убившая своего любовника, и мужчина, стрелявший в мальчиков и их отца.
— Но он не умер.
— Умер прошлой ночью. Мы с отцом ходили в полицейский участок, где он содержался под стражей, — надеялись получить разрешение задать ему несколько вопросов. Когда мы прибыли, он был уже мертв. Его оставили в камере одного, и он раскроил себе голову об стену. С разбега, мистер Бишоп! Там всего восемь футов от стены до стены, но чтобы разбить голову, ему этого хватило. Они считают, что ему пришлось сделать две попытки, чтобы добиться своего.
Бишоп содрогнулся.
— А девочка? Та, которая...
— С нее не спускают глаз. Сейчас полиция выясняет причину пожара; похоже, это был умышленный поджог.
— Но не думают же они, что ребенок мог поджечь свой собственный дом?
— Она некоторое время находилась под наблюдением психиатров.
— Вы полагаете, что это и есть связующее звено? На Уиллоу‑роуд все постепенно сходят с ума?
— Вовсе нет. После встречи с вами мы навели некоторые справки и выяснили, что три человека, замешанные в убийствах на прошлой неделе...
— Но вина девочки не доказана, — решительно возразил Бишоп.
— Я уже сказала, что полицейские считают, что поджог был умышленным. Все электрические приборы были выключены, утечка газа не обнаружена, камин в кухне отсутствовал, и проводка, как выяснилось, тоже была исправна. В чем они совершенно уверены, так это в том, что первыми загорелись занавески на окнах. Обуглившийся коробок спичек был найден на подоконнике. Их интересует, каким образом девочке удалось выбраться из дому, в то время как находившиеся в соседней комнате мужчина и женщина не смогли спастись. Возможно, они ошибаются в своих подозрениях, мистер Бишоп... Крис, но тот факт, что пожар возник не случайно, а она выбралась наружу совершенно невредимой, даже не испачкавшись, похоже, свидетельствует против нее.
Бишоп вздохнул:
— Хорошо, допустим, она виновница пожара. И что вы об этом думаете?
— И женщина, и девочка страдали психической неустойчивостью. Полгода назад женщина пыталась совершить самоубийство. Мужчина с ружьем был осужден за приставание к малолетним. Он потерял работу и превратился в парию, а эти мальчишки, по словам соседей, над ним издевались. Возможно, для него это стало последней каплей.
— Так вы считаете, что все трое были сумасшедшими?
— Большинство людей, решившихся на убийство, в каком‑то смысле безумны. Полагаю, что на Уиллоу‑роуд действует какой‑то непонятный катализатор.
— Который сводит их с ума? Она покачала головой:
— Скорее направляющий слабую психику живущих там.
— На убийство?
— На дурные поступки. Не думаю, что это обязательно должно быть убийство.
— И вы считаете, что все это как‑то связано с прошлогодним массовым самоубийством?
Джессика кивнула:
— Мы с отцом уверены, что у этого самоубийства была какая‑то причина. У Прижляка, Киркхоупа и у всех остальных был какой‑то мотив.
Бишоп поставил чашку на стол и встал. Глубоко засунув руки в карманы, задумчиво подошел к камину и некоторое время молча смотрел на пустое место за решеткой.
— Все это немного отдает фантастикой, не правда ли? — мягко заметил он, возвращаясь к столу. — Я хочу сказать, что для самоубийства нужна только одна причина — избавление. В конечном счете все сводится к этому. К этой цели...
— Иначе это можно назвать и освобождением?
— Ну да, освобождением. Это то же самое.
— Нет, не совсем. Избавление подразумевает бегство. А освобождение — это свобода, нечто такое, чем можно воспользоваться. Те тридцать семь человек, которые покончили с собой в «Бичвуде», не подвергались никаким преследованиям. Никто из них не оставил записки, объясняющей причину совершения подобного акта, а каких‑либо личных мотивов обнаружить не удалось. Их самоубийство, несомненно, имело какую‑то цель.
— И вы с отцом считаете, что события прошлой недели имеют к этому отношение?
— Мы в этом не уверены. Но нам известны идеалы Прижляка и его секты. Отец говорил вам, что они нуждались в его помощи.
— Он сказал, что они верили в силу зла. Я не совсем понял, что он подразумевает под словом «сила»?
— Он понимает зло как некую материальную субстанцию и могущественную силу. Нечто такое, что можно использовать как оружие. Прижляк верил в это не только как оккультист, но и как ученый. Он стремился использовать свои познания в обеих областях, чтобы покорить эту силу.
— Но он покончил с собой, так и не добившись успеха.
— Хотелось бы в этом удостовериться.
— Ну, полно! Что бы вы ни говорили, этот человек со своими фанатичными приверженцами уже не может приниматься в расчет. Даже если подобная сила существует, — в чем я сильно сомневаюсь, — никто из оставшихся в живых никогда ее не использует.
— Если только сама их смерть не играла какой‑то роли в их изысканиях.
Бишоп с тревогой посмотрел на девушку:
— Вы нелогичны. Какой прок в знании, если его уже невозможно применить?
Лицо Джессики приняло решительное выражение, к которому он уже начал привыкать. Наклонившись к своей сумке, она достала сигареты. Руки у нее слегка дрожали. Выпустив облачко дыма, она холодно посмотрела на Бишопа сквозь туманную завесу.
— Тогда откуда эти необъяснимые акты насилия? Откуда это внезапное безумие, мистер Бишоп?
— Крис.
— Так откуда же? Он пожал плечами:
— Кто знает? Я бы не сказал, что меня это очень волнует.
— Но вы же парапсихолог. Вас не могут не интересовать аномальные явления.
— Безусловно, но я предпочитаю твердо стоять на земле. А вас, Джессика, слишком высоко заносит.
— Когда я впервые с вами встретилась, мне показалось, что вы с уважением относитесь к моему отцу.
— Я с почтением отношусь к его работе и его взглядам на многие вещи.
— Но только не на это?
Бишоп отвернулся и положил локоть на каминную полку; другую руку он не вынимал из кармана. С небольшой фотографии в рамке ему улыбалось детское личико — снимок сделали, когда девочке было всего четыре года. За год до смерти... «Боже, — подумал он с острой, сжимающей сердце горечью, — сейчас ей было бы почти тринадцать». Уже тогда можно было сказать, что она — вылитая мать.
— Крис?
Он отогнал воспоминания.
— Это слишком неправдоподобно, Джессика. Это всего лишь гипотеза.
— Разве не с гипотезы начинается исследование любого аномального явления? Недавно вы сказали в своей лекции, что убеждены в том, что в естественной эволюции человека наступает переломный момент, а наука и парапсихология сближаются, чтобы составить единое целое. Неужели вы не можете признать, что такому человеку, как Прижляк, уже удалось совершить этот прорыв? По крайней мере, отнеситесь к этому непредвзято. Разве не тому же вы учите своих студентов? Разве непредубежденность с долей здорового скептицизма не составляет сущность ваших трудов? — Джессика встала, и в ее манере держать голову промелькнуло что‑то очень похожее на отца. — Или вы хотите спрятаться за маской своего цинизма? Парапсихология нуждается в трезво мыслящих людях, мистер Бишоп, не в фанатиках, но и не в циниках. В людях, которые готовы признать факты, и в людях, которые хотят найти объяснение этим фактам. — Она выбросила вперед руку с сигаретой. — Вы платный охотник за привидениями. Отлично, мы вас нанимаем. Мы будем платить за ваши услуги. За то, чтобы вы закончили работу, начатую девять месяцев назад. Мы хотим, чтобы вы обследовали тот дом на Уиллоу‑роуд. Возможно, именно вам удастся найти разгадку.

Глава 6

Бишоп остановил машину, с удовольствием прислушиваясь к звуку хрустящего под колесами гравия, и посмотрел на высокое здание из красного кирпича, выстроенное в стиле времен королевы Анны.
— Похоже, она не бедствует. Джессика проследила за его взглядом.
— Киркхоупы издавна занимались судостроением. В 30 — 40‑х годах, при жизни отца Доминика, они процветали, но сейчас наступили трудные времена, поскольку судостроительный бум миновал.
— И кроме нее никого не осталось? — Он спрятал очки в нагрудный карман.
— Агнес Киркхоуп — последняя из прямых потомков. После смерти отца они с братом возглавили дело, но, насколько мне известно, Доминик‑младший играл в семейном бизнесе незначительную роль.
— Вы думаете, она захочет говорить о нем? Как правило, родственники предпочитают умалчивать о паршивых овцах в своем семействе.
— Полагаю, это будет зависеть от нас. Если мы копнем слишком глубоко, ей это, пожалуй, не понравится.
— Когда агенты по продаже недвижимости наняли меня обследовать «Бичвуд», я хотел встретиться с владельцами, но они мне не позволили. Считали, что в этом не было необходимости. Строго говоря, они были правы, но я обычно предпочитаю сначала ознакомиться с историей дома. Я не стал тогда настаивать, поскольку для меня это было заурядной работой. Но на этот раз, прежде чем снова ступить туда ногой, я хочу знать как можно больше.
— Сначала надо получить ее разрешение на проведение повторного обследования.
— Уточню: первого обследования. Предыдущее не было даже начато.
Бишоп выключил мотор и потянулся к дверной ручке. Джессика накрыла ладонью его руку.
— Крис, вы действительно считаете, что так, будет лучше? Он помедлил, прежде чем открыть дверцу.
— Если мы расскажем ей все, она нас с порога просто выпроводит. Неужели вы думаете, что мадам захочет, чтобы эксцентричное самоубийство ее брата снова выплыло на поверхность и, что еще хуже, обнаружило какую‑то связь с недавними событиями? Давайте придерживаться версии, которую я изложил ей по телефону. Помните, что она довольно неохотно согласилась на эту встречу, хотя я не дал ей никакого повода для беспокойства.
Они пересекли дорогу и подошли к внушительной входной двери, которая открылась при их приближении.
— Мистер Бишоп? — осведомилась полная темнокожая женщина.
— И мисс Кьюлек, — ответил он. — Мисс Киркхоуп ожидает нас.
Горничная кивнула, улыбнувшись в знак согласия.
— Входите, мисс Киркхоуп ожидает вас.
Она деловито провела гостей в большой зал с высоким потолком, расположенный сразу за просторной прихожей. Стены украшали картины, изображавшие океанские суда — от старинных клиперов до современных лайнеров, а в шкафах под стеклом красовалось несколько искусно выполненных моделей кораблей.
— Располагайтесь, пожалуйста. Мисс Киркхоуп сейчас спустится. Она вас ждала.
Горничная вышла, не переставая восторженно улыбаться, словно присутствие гостей придавало ее работе ощущение особой значимости. Пока Бишоп с интересом разглядывал зал, Джессика устроилась на большом старинном диване, массивность которого подчеркивала морской колорит обстановки.
— Бизнес, оказывается, не так уж плох, — задумчиво пробормотал Бишоп.
— Он действительно не плох, мистер Бишоп, но ему недостает стимула, существовавшего несколько десятилетий назад.
Внезапное появление Агнес Киркхоуп застигло обоих врасплох.
— Простите, я не имел в виду ничего дурного, — извинился Бишоп.
— О да, безусловно, безусловно, — произнесла хозяйка, быстро входя в комнату. В ее живых глазах светилось какое‑то тайное удовольствие. — Однако должна вам заметить, что такое впечатление производит только эта комната. Именно поэтому я принимаю в ней посетителей.
Невысокая, худощавая, хотя и прямая как жердь, она была не по годам бодрой и подвижной. Ее совершенно седые волосы лежали на голове мягкими волнистыми прядями. Сев на другом конце дивана, она повернулась так, чтобы видеть Джессику, и внимательно посмотрела на обоих сквозь крошечные очки в золотой оправе. Ее глаза по‑прежнему блестели от удовольствия, вызванного замешательством Бишопа.
— Я не ожидала сегодня двоих посетителей.
— Да, простите, мне следовало предупредить вас по телефону. Это мисс Кьюлек.
Старая леди улыбнулась Джессике.
— И чем же занимается мисс Кьюлек?
— Джессика работает в Институте парапсихологических исследований.
— Вот как? — Мисс Киркхоуп нахмурилась. — Что это значит?
— Мы изучаем аномальные явления, — ответила Джессика. Старая леди нахмурилась еще сильнее.
— Ради какой‑то определенной цели? Бишоп усмехнулся.
— Чтобы узнать больше о нас самих, мисс Киркхоуп, — пояснила Джессика.
Мисс Киркхоуп фыркнула, показывая, что обсуждение этого вопроса закончено.
— Позвольте предложить вам немного хереса. Я стараюсь не отказывать себе в этом удовольствии хотя бы раз в день. Анна! Херес, пожалуйста!
Горничная появилась мгновенно, как будто все это время стояла за дверью, ожидая распоряжений. Она улыбнулась всем своей лучезарной улыбкой.
— Кипрский, я полагаю, — добавила мисс Киркхоуп. — Не испанский.
Бишоп и Джессика переглянулись, невольно изумившись столь демонстративному пренебрежению к гостям. Поэтому, когда старая леди снова повернулась к ним, они воздержались от дежурных улыбок.
— Итак, мистер Бишоп, по телефону вы сказали, что хотите возобновить обследование «Бичвуда». Неужели кошмарный предыдущий опыт вас не отпугивает?
— Наоборот, — солгал Бишоп. — Это только подстегивает мое желание возобновить обследование вашего владения.
— Но почему? И пожалуйста, сядьте. — Она показала на кресло.
Он присел на край, опустив руки на колени.
— Должно же существовать какое‑то объяснение тому, что все эти люди покончили с собой. Вполне возможно, что в этом доме действуют какие‑то влияющие на психику силы.
— Вот именно, мистер Бишоп. Агенты доложили мне, что вы, несмотря на свою профессию, человек в высшей степени здравомыслящий. Вас наняли исключительно для того, чтобы обнаружить материальные причины нездоровой атмосферы «Бичвуда».
— Да, и я все еще надеюсь сделать это. Но мы не можем просто пренебречь случившимся, мы обязаны проверить и некоторые другие... факторы. Вот почему я хотел бы работать совместно с мисс Кьюлек и ее отцом, который является директором Института парапсихологии. Они могут обнаружить то, чего я один найти не смогу.
Анна внесла и подала херес, обращаясь с янтарной жидкостью так, точно это было священное вино, после чего покинула комнату, взволнованно улыбаясь.
— Она новенькая, — холодно заметила мисс Киркхоуп и подняла свой стакан. — За ваше здоровье, друзья.
Они пригубили, и Бишоп поморщился от приторного вкуса напитка.
— Что же так внезапно вдохновило вас возобновить исследование, мистер Бишоп? Не эти ли недавние события на. Уиллоу‑роуд разожгли ваш интерес?
Он чуть не поперхнулся хересом.
— Я продолжила корабельный бизнес отца практически в одиночку, при весьма незначительном содействии моего дорогого брата Доминика. — Она кивком показала на фотографию в рамке, стоявшую на буфете: на ней был запечатлен полнолицый молодой человек с кудрявой черной шевелюрой. Сходство с мисс Киркхоуп было минимальным. — Правда, в конце концов в нашем деле наступил застой, но это коснулось всего судостроения в целом, так что не принимайте меня, пожалуйста, за идиотку только потому, что я старая женщина. Я слежу за новостями, а Уиллоу‑роуд — это название, которое я едва ли когда‑нибудь забуду.
Слово взяла Джессика:
— Мы очень сожалеем, мисс Киркхоуп, и, я надеюсь, мы вас не обидели. Крис не собирался заниматься этим домом, пока я его не уговорила.
— Если мы решили быть откровенными, то будем откровенными до конца, — сказал Бишоп. — Джейкоб Кьюлек нанимает меня обследовать «Бичвуд» — если, конечно, я получу ваше согласие. Нам не хотелось бы ворошить эти неприятные для вас воспоминания, но Джессика и ее отец считают, что между «Бичвудом» и недавними событиями на Уиллоу‑роуд существует связь.
— Вы тоже так думаете, мистер Бишоп? Он ответил не сразу.
— Нет. Но... — Крис посмотрел на Джессику. — Я думаю, проверить стоит. Джейкоб Кьюлек — прославленный авторитет в своей области, поэтому его мнение по этому вопросу следует принимать во внимание. Кстати, он был знаком с вашим братом, а также с человеком по имени Прижляк, коллегой вашего брата. — Он заметил, что старуха вздрогнула при упоминании имени Прижляка.
— Я предостерегала Доминика относительно этого человека. — Ее губы вытянулись в ниточку. — Мой брат был простачком, почти шутом, а вот Прижляк — настоящим чудовищем. Я поняла это с первого взгляда. Порождение дьявола.
И Бишоп и Джессика были ошеломлены этой вспышкой. Но мисс Киркхоуп мгновенно взяла себя в руки и улыбнулась им чуть ли не лукаво:
— Я стараюсь не допускать, чтобы все это меня тревожило снова, мои дорогие, но иногда воспоминания нарушают мой покой. Итак, допустим, я дам вам разрешение заняться «Бичвудом». Каков план ваших действий?
— У вас нет возражений? — не скрывая удивления, спросил Бишоп.
— Я этого еще не сказала, — резко ответила она.
— Что ж, прежде всего я хотел бы ознакомиться с историей этого дома. Меня интересует деятельность тех, кто занимал его в 30‑х годах. Наконец, хочу узнать, во что втянули вашего брата, мисс Киркхоуп.
— А если я не предоставлю вам никакой информации?
— В таком случае — что касается меня — дело закончено. Я не буду обследовать дом.
В комнате повисла тишина. Бишоп и Джессика изучающе взирали на мисс Киркхоуп, задумчиво смакующую херес. Она довольно долго не поднимала глаз, и когда наконец заговорила, в ее голосе звучала печаль:
— Многие годы «Бичвуд» был неотъемлемой частью истории нашей семьи. Доминик в нем родился, если угодно знать, фактически случайно. Видите ли, это был загородный дом моих родителей, построенный в то время, когда здесь была еще открытая местность, не превращенная в городской квартал. Отец отправил нас с матерью провести там уик‑энд. Он был страшно занят, а мать была на седьмом месяце беременности. Он полагал, что перемена обстановки будет ей полезна. — Старуха издала горький смешок. — В тот уик‑энд ей не пришлось отдохнуть. Доминик родился преждевременно; весьма на него похоже — бездумно ворваться в этот мир раньше положенного срока.
Она с отсутствующим видом всматривалась в какую‑то картину, представшую перед ее мысленным взором.
— Мне было всего семь лет, и именно я обнаружила ее у подножия подвальной лестницы. Никто так никогда и не узнал, зачем она туда спустилась. Мама тоже не могла этого вспомнить после всех мучений, которые она перенесла, производя на свет Доминика. Боже, как она кричала в ту ночь! Помнится, я лежала в постели и прислушивалась, моля Бога о том, чтобы ребенок умер и не делал маме больно. Она не желала, чтобы ее оттуда уносили, и если бы слуги не пренебрегли ее мольбами, родила бы Доминика прямо в подвале. Я и по сей день слышу, как мучительно она кричала, когда ее подняли и понесли наверх. Он родился на рассвете следующего дня, и я слышала, как одна из служанок сказала, что не понимает, отчего поднялся такой переполох, ибо в конце концов ребенок просто шлепнулся на простыни.
По‑моему, мама так никогда и не оправилась после той страшной ночи. Ее жизненные силы были подорваны, и она постоянно болела. Однако она любила Доминика. О, она души не чаяла в этом ребенке! Но после его рождения больше никогда не возвращалась в «Бичвуд», поэтому отец решил сдавать его в аренду, чтобы дом не пустовал. К тому же он стал казаться слишком скромным для таких важных господ, как мы! Видите ли, наше состояние в то время росло с каждым днем. С тех пор я не видела этого дома, да и не хотела видеть. А вот Доминик туда вернулся — ему было тогда лет двадцать пять — двадцать шесть, не помню точно. По поручению отца он инспектировал некоторые наши владения. Но «Бичвуд» оказывал на него какое‑то странное гипнотическое воздействие — думаю, по той причине, что он там родился.
Мисс Киркхоуп прервала свой рассказ, чтобы хлебнуть немного хереса, и удивленно посмотрела на своих гостей, только теперь вспомнив, что они еще здесь и ее воспоминания предназначены им.
— В сущности, это стало решающим моментом в жизни Доминика. Конечно, он и раньше был весьма своенравным, но то были всего лишь обычные заблуждения юности. Он то и дело уезжал в «Бичвуд», и мы, естественно, предположили, что ему по душе общество людей, занимавших дом. Казалось бы, в этом нет ничего дурного, хотя отец предупреждал его, что домовладельцу не пристало заводить приятельские отношения с арендаторами. Со временем этот район начал обживаться, и вскоре вокруг «Бичвуда» выросли другие дома. Но он по‑прежнему выглядел внушительно и на их фоне, будучи не самым элегантным, но солидным и надежным. Дом, который мог простоять целую вечность. Со временем Доминик стал совершенно неуловим — мы его почти никогда не видели. И только спустя годы, когда полиция сообщила отцу о том, что на обитателей «Бичвуда» поступают жалобы от соседей, мы по‑настоящему встревожились. Я думаю, что к тому времени отец уже потерял надежду на то, что Доминик последует по его стопам, и эту роль пришлось исполнить мне. Я была, как говорится, старой девой — не знаю почему, но не думаю, что в то время я была непривлекательной; вероятно, корабельный бизнес интересовал меня больше, чем мужчины. Мне кажется, что отцу служило некоторым утешением то, что он мог в своей семье на кого‑то положиться и рассчитывать хотя бы на чью‑то помощь в своих коммерческих начинаниях. Здоровье мамы с годами ухудшалось, и, боюсь, от нее было мало пользы, благослови ее Господь. Она оживала только в присутствии Доминика, а это бывало не слишком часто. Мистер Бишоп, вы почти не притронулись к своему бокалу. Может быть, хотите чего‑нибудь покрепче?
— Нет, херес превосходен. Спасибо.
— Тогда не будете ли вы так добры наполнить мой бокал? Мисс Кьюлек, а вам?
Джессика отказалась, и Бишоп, взяв у старой леди тонкий стеклянный бокал, поставил его на серебряный поднос, оставленный горничной на маленьком инкрустированном столике. Наливая херес, он осторожно спросил:
— Так что же происходило в «Бичвуде»?
На лице старухи резче обозначились морщины.
— Какая‑то новая религиозная секта использовала этот дом как церковь — помнится, она именовалась Храмом Золотого Сознания. Или что‑то в этом роде. В те дни развелось немало подобных смехотворных обществ. — Она презрительно скривила губы.
— К несчастью, они существуют до сих пор, — сказала Джессика.
— Ваш брат был членом этой религиозной секты, мисс Киркхоуп? — спросил Бичвуд, подавая ей херес.
— Да. В то время он являлся ее полноправным активным членом. Отец скрывал от нас с матерью наиболее отвратительные подробности ее деятельности, но я пришла к выводу, что сексуальные оргии играли в их культе значительную роль. Думаю, они могли бы заниматься этим безнаказанно, если бы не производили ужасного шума. Соседи не раз заявляли протест. Отец, конечно, сразу аннулировал договор с арендаторами и приказал им вместе с их странными друзьями поскорее убраться. Доминик же старался не попадаться нам на глаза: видимо, где‑то затаился. Без сомнения, он сгорал со стыда.
— Что это были за люди? — осторожно спросил Бишоп.
— О, я не помню их имен, это было так давно! Какая‑то супружеская пара или любовники — сейчас я не могу говорить с уверенностью. Они явно были ненормальными.
— Почему вы так думаете? — спросил Бишоп.
— Они наотрез отказались покинуть дом. Я понимаю, в этом нет ничего особенного, но когда им пригрозили насильственным выселением, они заняли довольно странную позицию.
— Что же они сделали? Забаррикадировались?
— Нет, — невозмутимо ответила мисс Киркхоуп. — Они покончили с собой.
Бишоп почувствовал, как напряглись все его мускулы, и по выражению лица Джессики понял, что она тоже поражена.
— После этого, — продолжала старая леди, — неудивительно, что никто не хотел жить в «Бичвуде». Об этом позаботились соседи, распускавшие всякие россказни и глупые слухи. Люди въезжали, жили несколько месяцев и уезжали. Больше года в этом доме никто не задерживался. Мама умерла, здоровье отца пошатнулось, и я стала еще больше заниматься его делами. «Бичвуд» отошел на второй план. У нас были агенты, которые следили за различными нашими владениями, и они почти нас не беспокоили, если только не возникала какая‑нибудь необычная проблема. Должна признать, что многие годы я не уделяла «Бичвуду» никакого внимания.
— А ваш брат? — спросила Джессика. — Он когда‑нибудь возвращался в этот дом? Не считая... последнего раза, конечно.
— Не знаю. Возможно. Вероятно. Как я уже сказала, «Бичвуд» привлекал его каким‑то особым загадочным для меня очарованием. После того скандала мы встретились всего один раз, когда умер отец. Это было, дайте подумать... в 1948 году. Доминик явился за своей долей наследства. Он охотно отказался от всяких прав на участие в семейном бизнесе, но был весьма огорчен тем, что ему не оставили никакой недвижимости. Видите ли, отец благоразумно завещал все мне. Брат хотел выкупить у меня «Бичвуд», но я отказала ему, вспомнив, что там происходило в прошлом. Он пришел в ярость и напоминал капризного ребенка, который не может добиться своего. — Она улыбнулась, но это было всего лишь грустное воспоминание.
— После этого я почти ничего о нем не слышала, да и не имела такого желания. Мне не нравилось, в кого он превратился.
— В кого же, мисс Киркхоуп?
Она пристально, не переставая улыбаться, посмотрела на Бишопа:
— Это моя тайна, мистер Бишоп. Я слышала кое‑какие истории от разных людей, хотя и не располагаю доказательствами того, что они правдивы; но как бы то ни было, я не желаю это обсуждать. — Ее тонкие холеные пальцы сомкнулись вокруг бокала. — Дом много лет простоял пустым, пока я не решила выставить его на продажу вместе с другой недвижимостью, которой я владела. И была уже не в состоянии столь эффективно управлять делами, передав их в более умелые руки. За мной по‑прежнему сохраняется символическое место в правлении, но никакого влияния на деятельность компании я уже не оказываю. Я продала недвижимость в то время, когда компания остро нуждалась в притоке наличного капитала, но, боюсь, это была всего лишь отсрочка. Тем не менее я вполне довольна. Финансовые проблемы не омрачают последние годы моей жизни. Это одно из преимуществ старости — будущего, о котором надо беспокоиться, остается все меньше.
— Но вы не продали «Бичвуд».
— Не смогла, мистер Бишоп, не смогла. В этом и состоит горькая ирония — единственный дом, от которого я хотела избавиться, никто не покупал! — Она сокрушенно покачала головой. — Его можно было бы назвать «Проклятие Киркхоупов». Я даже пошла на то, чтобы полностью реконструировать дом, но его все равно не желали покупать. Агенты считали, что все дело в «дурной атмосфере». По‑видимому, на рынке недвижимости такое иногда случается. Вот почему потребовалось прибегнуть к вашим услугам, мистер Бишоп. Чтобы, если угодно, официально «очистить» дом.
— Я еще тогда сказал агенту, что не занимаюсь изгнанием нечистой силы.
— И совершенно не верите в привидения как таковые. Именно поэтому, в частности, они остановили свой выбор на вас. Агенты сказали мне, что причиной необъяснимых явлений в «Бичвуде» могут быть протекающие под домом грунтовые воды, оседание почвы или усадка материалов.
— При детальном осмотре местоположения здания можно объяснить множество странных явлений, мисс Киркхоуп. Постукивание, беспричинное распахивание дверей, скрипы, стоны, внезапно появляющиеся лужи и пятна сырости — всему этому обычно находится логическое объяснение.
— Да, агенты почему‑то были уверены, что вы обнаружите причину.
— К сожалению, я не оправдал их надежд.
— Но вы хотите предпринять еще одну попытку.
Он кивнул:
— С вашего позволения.
— Но ваша позиция не совпадает с позицией мисс Кьюлек и ее отца.
— Да. Джейкоб Кьюлек и Джессика полагают, что в «Бичвуде» есть что‑то зловещее. Я хотел бы доказать, что они ошибаются.
— А мне казалось, что вы занимаетесь этим ради денег, — язвительно заметила Джессика.
— И ради этого тоже.
Агнес Киркхоуп оставила без внимания эту легкую перепалку.
— Вам не кажется, что события на Уиллоу‑роуд получили слишком громкую огласку? Вы и в самом деле считаете, что ворошить ужасное прошлое «Бичвуда» необходимо?
— Я уже упоминал о том, что в области парапсихологии мнение Джейкоба Кьюлека ценится очень высоко. Насколько я его знаю, он не из тех, кто делает поспешные выводы или строит фантастические гипотезы. Он считает, что я в состоянии вспомнить какие‑то подробности первого посещения «Бичвуда». Со своей стороны, я просто хотел бы закончить начатую работу. Кроме того, исходя из личных мотивов, я стремлюсь доказать, что Кьюлек заблуждается.
— Обещаю, что обследование будет проводиться осмотрительно, — серьезно сказала Джессика. — Мы будем сообщать вам обо всех находках, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги.
— А если я попрошу вас на каком‑то этапе остановиться?
— Не знаю, мисс Киркхоуп. Это будет зависеть...
— От того, что вы обнаружите?
— Да.
Глубоко вздохнув и пожав плечами, Агнес Киркхоуп и на этот раз снова их удивила:
— Прекрасно! Такую старуху, как я, уже почти ничего не интересует. Возможно, это внесет некоторое разнообразие в мое довольно монотонное существование. Как я поняла, платить мистеру Бишопу будете вы?
— Да, конечно, — сказала Джессика.
— Да, пожалуй, я хотела бы узнать, почему Доминик покончил с собой.
— Но это невозможно, — быстро ответил Бишоп.
— Наверное, вы правы. Но я, быть может, больше верю в таинственное, чем вы, мистер Бишоп, несмотря на вашу профессию. Посмотрим.
— Итак, мы можем приступать? — спросила Джессика.
— Да, милочка, можете приступать. Вот только...
Бишоп и Джессика насторожились.
— На это обследование у вас остается очень мало времени. Через четыре дня «Бичвуд» будет разрушен.

Глава 7

После непродолжительных сумерек опустилась ночь, и обитатели Уиллоу‑роуд тревожно, словно тьма была зрячим существом, задернули перед ней занавески. На улице стало тихо и спокойно, журналисты и телевизионщики давно уехали, исписав кучу блокнотов и наснимав тысячи футов видеопленки с высказываниями и опасениями местных жителей. Разошлись и зеваки, не обнаружив на этой заурядной, довольно унылой улице ничего такого, что могло бы удовлетворить их любопытство. По панели прохаживались двое полицейских — вверх по левой стороне улицы, вниз по правой, — приглушенно переговариваясь и внимательно оглядывая каждый дом, мимо которого они проходили. Каждые двадцать минут один из них передавал по радио сообщение на участок. В неверном свете уличных фонарей тьма, сгущавшаяся в промежутках между ними, выглядела угрожающе, и всякий раз, ступая на неосвещенные участки, полицейские втайне друг от друга каждый раз должны были собираться с духом.
В доме номер 9 Деннис Бруэр включил телевизор и велел жене отойти от окна, возле которого она стояла, пытаясь разглядеть что‑то сквозь занавески. Трое их детей — шестилетний мальчик и семилетняя девочка, сидевшие на ковре перед телевизором, и одиннадцатилетний мальчик, бившийся за столом над домашним заданием, — с любопытством посмотрели на мать.
— Я просто смотрю, здесь ли еще полицейские, — сказала она, плотно задергивая шторы.
— Больше ничего не произойдет, Эллен, — раздраженно пообещал муж. — Да и что еще может произойти, черт возьми?
Эллен села рядом с ним на диван и устремила взгляд на цветной экран.
— Не знаю. Все это так непонятно. Мне перестала нравиться эта улица, Деннис.
— Все уже позади. Нам не о чем больше беспокоиться — все эти жалкие подонки окончательно рехнулись. Благодарение Господу, что с ними разобрались одним махом, — вот что я хочу сказать. Теперь у нас воцарится мир и покой.
— Но не могли же они все помешаться. Это лишено всякого смысла.
— А в чем теперь есть смысл? — Он на мгновение оторвался от экрана и увидел, что дети наблюдают за ними с напряженным вниманием. — Полюбуйся, что ты наделала, — недовольно сказал он. — Ты напугала детей. — Скрывая свою досаду, он ободряюще улыбнулся им и снова сосредоточился на телевизионной передаче.
В доме номер 18 Харри Скитс только что вернулся и закрыл за собой дверь.
— Джилл, я пришел! — крикнул он. Жена поспешно выбежала из кухни.
— Ты задержался, — сказала она, и Харри удивился, что она так встревожена.
— Ну, выпили по стаканчику с Джеффом. Да что с тобой?
— По‑моему, я немного нервничаю.
Он поцеловал жену в щеку.
— Нервничать нет причин, глупышка. У тебя под окнами прохаживаются полицейские.
Она взяла его пальто и повесила в шкафу под лестницей.
— Когда ты рядом, я не боюсь. Это начинается, только когда я одна. Наша улица стала немного пугающей.
Харри рассмеялся:
— Старина Джефф тоже только об этом и говорит. Интересуется, кого прикончат в следующий раз.
— Это не смешно, Харри. Я не очень хорошо знала остальных, но миссис Роуландс была очень милой, когда мы с ней разговаривали.
Харри пнул ногой свой портфель и направился к кухне.
— Да, ну и способ... Перерезать горло машинкой для подстригания изгороди. Он‑то уж точно помешался, этот тип.
Джилл включила электрочайник.
— Мне он очень не нравился. Но я бы не сказала, что ей тоже, судя по тому, как она о нем отзывалась. Она говорила, что он ненавидит ее собаку.
— Я тоже недолюбливаю пуделей.
— Да, но сделать такое с бедным животным...
— Забудь об этом, милая. С этим покончено.
— То же самое ты говорил на прошлой неделе.
Он покачал головой:
— Знаю, но кто бы мог подумать, что после такого произойдет еще что‑нибудь? Это ни в какие ворота не лезет. И все‑таки я уверен, что этот случай был последним. Давай выпьем чаю, а?
Она отвернулась и подошла к кухонному шкафчику, стараясь убедить себя, что тоже в этом уверена.
В доме номер 27 пожилой мужчина лежал в постели и дрожащим голосом разговаривал со своей сиделкой:
— Они еще здесь, Джули?
Сиделка опустила занавески и повернулась к старику:
— Да, Бенджамин, они только что прошли мимо.
— За все годы, что я здесь прожил, у нас никогда не патрулировали полицейские.
Она подошла к кровати, заслонив стоявшую у изголовья настольную лампу, и ее гигантская тень упала в угол комнаты, образовав там непроницаемую черную пустоту.
— Хотите молока? — тихо спросила она.
Его сморщенное старческое лицо при слабом свете лампы было желтым, как пергамент. Он улыбнулся:
— Да, пожалуй, только немного. Ты посидишь со мной, Джули, правда?
Она наклонилась над стариком, от чего закрытое крахмальное платье, которое она носила вместо формы, затрещало на ее пышной груди, и поправила простыни.
— Да, конечно посижу. Я же обещала, не так ли?
— Да, ты обещала.
Он потянулся к ее пухлой, но крепкой руке.
— Ты так добра ко мне, Джули.
Похлопав его по руке, она накрыла ее одеялом и еще раз расправила простыни вокруг его тщедушного старого тела.
— Ты посидишь со мной, правда? — переспросил он.
— Я уже сказала, что посижу, — терпеливо ответила сиделка.
Он заерзал в постели, устраиваясь поудобней.
— Кажется, я не прочь выпить горячего молока, — вздохнул он.
Она поднялась с кровати. Пушок над ее верхней губой блестел от мельчайших бусинок пота. Она прошла через комнату и бесшумно прикрыла за собой дверь.
В доме номер 33 Фелисити Кимбл гневно взирала на своего отца.
— Но почему я не могу выйти, папа? Это несправедливо!
— Я уже сказал, что не желаю, чтобы ты выходила сегодня из дому, — устало ответил Джек Кимбл. — Не желаю, чтобы ты где‑то задерживалась, пока все это происходит.
— Но мне уже пятнадцать, папа. Я достаточно взрослая, чтобы распоряжаться собой.
— В эти дни никого нельзя считать достаточно взрослым. Разговор окончен — никуда ты не пойдешь!
— Мама! — захныкала девушка.
— Отец прав, Фелис, — мягко заметила мать. — После всех этих событий наша улица словно притягивает всякий сброд.
— Но что может случиться? У нас легавые под окнами.
— Полиция, Фелис, — поправила мать.
— К тому же Джимми может привезти меня домой.
— Да, — сказал отец, складывая свою газету, — и это еще одна причина, по которой ты никуда не пойдешь.
Плотно сжав губы, Фелисити смерила взглядом обоих родителей и, не сказав ни слова, демонстративно вышла из комнаты, «случайно» опрокинув башню, сооруженную ее младшим братом из конструктора «Лего».
— Может быть, следовало ее отпустить, Джек? — робко подала голос мать, помогая рыдающему ребенку собрать пластмассовые кубики.
— О, не начинай! — Джек уронил газету на колени. — Когда все утрясется, пусть шляется сколько угодно. При условии, что будет вовремя возвращаться домой, конечно.
— Для современных детей это не одно и то же. Они более независимы.
— Чересчур независимы, вот что я скажу тебе!
В своей комнате наверху Фелисити включила свет и ничком бросилась на кровать.
— Старые кретины, — громко произнесла она. Обращаются с ней, как с десятилетней. Она хотела всего лишь на пару часов сходить в клуб. Джимми ее ждет. С нее хватит! В школе обращаются, как с ребенком, дома обращаются, как с ребенком! А она уже женщина! Фелисити опустила глаза на свои полновесные выпуклости, чтобы удостовериться в этом. Удовлетворенная, она перевернулась на живот и стукнула кулаком по подушке. Проклятая улица! Только и делают, что убивают друг друга! Она с легкой грустью вспомнила двух братьев, живших неподалеку, которых застрелили из ружья; младший был такой красивый, она чуть не влюбилась в него. Но теперь оба мертвы, причем младший скончался от ран только позавчера. А через несколько минут умер и его отец. Сколько стараний затрачено впустую! Фелисити спрыгнула с кровати и подошла к магнитофону. Перемотала пленку и нажала «пуск». Заиграла нежная медленная мелодия — именно такие она любила — с подчеркнутым, но не навязчивым ритмом. Она задвигалась в такт, все больше погружаясь в смысл песни и забывая о своей обиде на родителей. Танцуя, она бессознательно приблизилась к окну и остановилась, увидев свое отражение на темном фоне. Прижавшись лицом к стеклу, она загородилась ладонями от света и посмотрела на улицу. Проходившие мимо полицейские взглянули наверх и продолжили свой путь. Фелисити проводила их взглядом, пока тех не поглотила тьма, недоступная даже свету уличного фонаря. Она задумчиво задернула занавески.
В доме номер 32, расположенном напротив, Эрик Чаннинг разочарованно крякнул. Обычно девушка оставляла занавески полуоткрытыми, явно не догадываясь, что за ней наблюдают из противоположных окон. За последний год Эрик провел немало часов одинокого бдения в своей спальне, тогда как его жена пребывала в уверенности, что он возится с самодельной железной дорогой в соседней комнате. Он знал, что Вероника считала его паровозики детской забавой для мужчины тридцати восьми лет, но, как она часто повторяла в компании, это удерживает его от греха. Подглядывание было не таким уж простым делом: глаза прикованы к окну, а слух напряженно ловит каждый звук на лестнице, чтобы не пропустить шагов жены. Услышав, что дверь гостиной открывается, он обычно бесшумно бросался на площадку, делая вид, будто только что вышел из уборной. Если бы жена его застукала, ему бы здорово досталось. Часами просиживал он там на холоде, не отрывая глаз от яркого просвета шириной от десяти до восемнадцати дюймов, — в зависимости от того, насколько небрежно она задернет занавески, — возбуждаясь при малейших признаках движения и доводя себя чуть ли не до остановки сердца при ее появлении. В удачные вечера она внезапно появлялась в одних трусиках и бюстгальтере. Однажды — всего лишь однажды — в какой‑то сверхудачный вечер, она сняла бюстгальтер, стоя перед окном! Временами он начинал сомневаться, что девушка действительно не догадывается о том интересе, который вызывает ее цветущее юное тело, и не знает, что он наблюдает за ней из засады, как она выставляет его напоказ.
Эрик просидел у окна еще десять минут, слегка отодвинув лицо от щели между занавесками, чтобы его не освещал уличный свет. По опыту он знал, что сегодня неудачный вечер: больше он ничего не увидит. Но он будет снова и снова подскакивать к окну, чтобы убедиться, что за время его отсутствия просвет не расширился, хотя точно знал, что вечерний спектакль окончен. Когда она внезапно появилась в окне, ему пришлось отшатнуться в тень. Сердце бешено колотилось. Но девушка только посмотрела на проходивших мимо полицейских. Из‑за них, должно быть, она и закрыла занавески. Назойливые ублюдки! Он нехотя оторвался от окна и вышел из комнаты, затаив в душе скорбь. Порой ему хотелось стать Кларком Кентом и обладать рентгеновским зрением. Или человеком‑невидимкой — тогда он мог бы проникать к ней в комнату.
Когда он появился в дверях, жена на мгновение оторвалась от экрана и перестала вязать.
— Ты решил сегодня не играть со своими паровозиками, дорогой? — спросила она.
— Да, — мрачно ответил он. — Сегодня что‑то не хочется, любимая.
Полицейские на улице шагали в ногу.
— Чертовски холодная ночь, Дел, — сказал один, дуя на застывшие в перчатках руки.
— Точно. Не понимаю, почему нельзя выделить еще одну «панду»?
— Чтобы каждую ночь зря гонять машину по одной улице? И так машин на участке не хватает.
— Зато шлемов хоть отбавляй.
— Чего?
— Машин не хватает, зато шлемов полно. За этот год я три штуки получил. После каждого футбольного матча на шлеме остаются вмятины.
— Ну?
— Я на всех матчах дежурю. Давно пора сажать этих малолетних подонков на пару недель, а не позволять им отделываться ничтожным штрафом.
— Да, я тоже люблю дежурить на футболе. Так ты, значит, получил три новых шлема?
— И новую рацию. Какой‑то подонок схватил мою старую — и бежать. Толпа расступилась перед ним, как Красное море перед иудеями. Правда, когда я за ним погнался, он бросил рацию мне под ноги.
Некоторое время они шагали в молчании, с удовольствием прислушиваясь к звуку своей согласной поступи в ночной тишине.
— Да, их у нас полно.
— Чего — шлемов?
— Нет, подонков. Мало новобранцев приходит служить в полицию, вот что. Шлемов всем хватило бы. И раций.
— Патрульных машин маловато.
— Точно. Маловато. Слушай, подает голос.
— Кто?
— Рация.
— И правда. А все‑таки удобная эта штука, рация. Никогда не знаешь, когда она заверещит. — Они опять прошли несколько шагов в молчании. — Слишком много их, понимаешь?
— Чего, шлемов?
— Да нет, идиот. Хулиганов футбольных. Их много, а нас мало. Нам уже с ними не справиться. И раньше, бывало, являлись несколько смутьянов на матч... а теперь их большинство. Со всеми не управиться.
— Да, много психов развелось.
— Нет, они просто идут на поводу у своих главарей. Их затягивает сама атмосфера.
— Будь моя воля, я бы такое с ними сделал! Дел хмыкнул:
— Тебе не позволят, сынок. Они же просто жертвы окружающей среды.
— Окружающей среды? Лично я не видел среди них ни одного рахитика. А вот хорошая порка, черт возьми, пошла бы им на пользу.
— Ну, это не позиция. Нельзя расстраивать наших доброжелательных работников социальной сферы.
Издевательская усмешка молодого полицейского осталась незамеченной, так как они вошли как раз в темный, не освещенный фонарем участок. Он искоса взглянул налево, где во мраке маячило огромное, стоявшее на отшибе здание.
— От этого дома меня почему‑то всегда в дрожь бросает, — произнес он.
— Да, и у меня тоже к нему душа не лежит.
— Еще одна компания буйнопомешанных.
Дел кивнул в знак согласия:
— Похоже, эта улица свое получила.
Молодой полицейский оглянулся.
— Интересно, чья сегодня очередь?
Дел усмехнулся:
— Нет она заслужила немного мира и покоя, эта улица. Хлебнула бед. Не думаю, что здесь остался хоть один убийца.
— Будем надеяться, что ты прав, — ответил молодой, и полицейские продолжили свой ночной обход. Когда они миновали дом под названием «Бичвуд», звук их шагов стал почти не слышен.
Джули налила в чашку подогретое молоко и отпила немного для пробы. Она ничего не имела против, чтобы молоко обожгло глотку этого старого ублюдка, но тогда бы он всю ночь прохныкал. А она не была уверена, что сможет это выдержать.
Шесть лет она служила у него на побегушках: шесть лет нянчилась с ним, успокаивала, убирала за ним грязь и... делала кое‑что еще. Сколько он еще протянет? Когда она пришла сюда из частного агентства по уходу за престарелыми, ей показалось, что старику осталось жить года два, самое большее — три. Но он ее надул. Шесть лет! Искушение подсыпать ему что‑нибудь в суп или молоко было почти непреодолимым, но она понимала, что надо соблюдать осторожность. Обстоятельства сочтут подозрительными. Его завещание сразу укажет на нее, никому другому он свои деньги не оставит. Он не был богачом — Джули это знала, — но у него хватало средств, чтобы все эти годы платить ей жалованье, не имея никаких явных источников дохода; кроме того, он владел домом, в котором они жили. Боже, когда он умрет, она превратит этот дом в картинку!.. Возможно, устроит в нем фешенебельный дом престарелых. Он ведь достаточно большой. На Уиллоу‑роуд всего несколько таких старых викторианских особняков, знававших лучшие времена, но все они поглощены общей серостью позднее появившихся домов. Да, из этого получится превосходный дом престарелых. Пять‑шесть стариков, и чтобы никаких сложных заболеваний — это слишком хлопотно. И совсем немного персонала. Сама‑то она не станет больше прислуживать! Ее единственной обязанностью будет следить, чтобы все шло как положено. Сколько же у старика денег? Ее глаза жадно сверкнули в полумраке кухни. Он довольно часто намекал насчет «небольших сбережений», которые откладывал, как говорил, специально для нее. Джули пыталась выведать — окольным путем, разумеется, — какую сумму составляют эти «сбережения», но старый болван только лукаво хихикал и потирал нос морщинистым пальцем. Хитрый старый ублюдок.
Она поставила кружку с молоком на поднос рядом с его микстурой, ложкой и целым набором пилюль. Господи, да он бы наверняка рассыпался, схвати она его разок да хорошенько встряхни. При ее комплекции это было бы нетрудно, тем более что от него давно уже остались одни кожа да кости. Половина этих таблеток была совершенно бесполезна, но они вызывали у него ощущение, что о нем заботятся. Большого вреда от них не будет. Сколько же это еще продлится? Сколько еще протянет этот упрямый старый болван, а главное, сколько она еще выдержит? «Терпение, Джули», — приказала она себе. Игра стоит свеч. Видит Бог, она непременно спляшет на его поганой могиле. Может, эта зима его доконает. Старый скряга не верил в центральное отопление, а электрокамин с одним нагревательным элементом, стоявший в его комнате, давал тепло разве что краешку ковра возле его кровати. Уходя за покупками, она довольно часто оставляла окно спальни открытым или незаметно прокрадывалась к нему в комнату глубокой ночью и открывала его, пока он спал, не забывая закрыть рано утром до пробуждения старика. Если он не схватит воспаления легких до конца зимы, значит, вообще не собирается умирать и проживет еще целую вечность. Но ей надо быть осмотрительной: иногда он выглядел отнюдь не слабоумным.
Джули вышла с подносом из кухни и стала подниматься по лестнице в спальню. В темноте она оступилась, и молоко выплеснулось на поднос. Она мысленно прокляла скаредность старика. В доме повсюду царил унылый полумрак, ибо он настаивал, чтобы Джули экономила на освещении. А когда какая‑нибудь лампа перегорала, получить разрешение на покупку новой стоило немалых трудов. Он скрупулезно проверял каждый предъявленный ею счет, причем внезапно при этом оживлялся и его беспомощность таинственным образом исчезала; несомненно, он подозревал, что Джули его обманывает, а список ее еженедельных расходов считал вымыслом от начала до конца. Коварный старый пердун! Только за микстуры и пилюли, которыми она его пичкала, он готов был платить без всяких возражений и считал, что в них залог его жизни.
Когда она вошла, Бенджамин посмотрел на нее слезящимися старческими глазами из‑под высоко натянутого одеяла. Приспустив его под подбородок, старик улыбнулся беззубым ртом.
— Благослови тебя Бог, Джули, — сказал он, любуясь тем, как она ловко закрывает дверь своим широким задом. — Ты чудесная девушка.
Она подошла с подносом к кровати и подвинула лампу на маленьком столике, чтобы освободить место. Все тени в комнате покачнулись и заняли новое положение.
— Ну вот, — сказала она, тяжело опускаясь на край кровати. — Сперва микстуру, потом таблетки. Их можно принять с молоком.
— Помоги мне сесть, Джули, — сказал он притворно слабым голосом.
Джули мысленно чертыхнулась, прекрасно зная, что он в состоянии усесться сам. Она встала, взяла его под мышки и, приподняв, придала его почти невесомому телу сидячее положение, взбив подушки у него за спиной. Желтый, сморщенный и липкий, он расплылся в улыбке. Джули отвернулась.
— Микстуру, — сказал он.
Она встряхнула пузырек и налила в ложку немного лекарства. Бенджамин широко открыл рот, став похожим на птенца, разинувшего клюв в ожидании червяка. Джули сунула ложку ему в рот, борясь с желанием пропихнуть ее всю в эту куриную глотку, и он с шумом всосал тягучую жидкость.
— Еще одну, и будете умницей, — сказала она, совершая над собой усилие.
Он состроил капризную детскую гримаску и опустил нижнюю челюсть.
Когда он проглотил вторую порцию, Джули поскоблила ложкой его заросший седой щетиной подбородок и отправила пролитые капли обратно в рот. Теперь очередь за пилюлями, которые возлагались на его скользкий дрожащий язык, как кусочки церковной просвирки, и смывались теплым молоком. Затем Джули промокнула его рот косметической салфеткой, и он съехал на спину с видом полного довольства.
— Ты обещала посидеть со мной, — лукаво напомнил он.
Она кивнула, зная, на что он намекает. Это небольшая жертва, на которую приходится идти ради денег старого ублюдка.
— Ты так добра ко мне, Джули. За все эти годы только ты по‑настоящему заботилась обо мне. Ты — это все, что у меня осталось, дорогая. Но ты об этом не пожалеешь, обещаю, ты не пожалеешь. Ты будешь прекрасно обеспечена, когда я умру.
Джули похлопала его по руке.
— Вы не должны так говорить. Вам еще жить да жить. Возможно, вы и меня переживете. — Поскольку ей было всего тридцать девять, она считала, что такая возможность исключена.
— Ты будешь прекрасно обеспечена, Джули, — повторил старик. — Распусти свои волосы, дорогая. Ты знаешь, как я люблю на них смотреть.
Она наклонилась, и ее блестящая грива оказалась в пределах досягаемости. Старик провел шишковатыми пальцами по волосам, наслаждаясь их великолепием.
— Прекрасно, — пробормотал он. — Такие густые, такие здоровые. Ты поистине благословенна, Джули.
Сама того не желая, она улыбнулась. Да, волосы были ее главным козырем. Она знала, что тело у нее слишком крупное, хотя его плавные округлости не лишены привлекательности — чтобы их описать, потребовалась бы кисть Рубенса, — да и ее немного полноватое лицо опять же нельзя назвать уродливым. Зато волосы — как говаривал еще в Ирландии ее пьяный отец, — волосы были «даром Богов». Она заскромничала, стараясь играть в эту игру так, как нравилось старику.
— Ну же, Джули, дорогая, — притворно взмолился он, — дай мне на тебя посмотреть.
— Вы знаете, что я этого не сделаю, Бенджамин.
— Но в этом нет ничего дурного. Смелей, — уговаривал он.
— У вас может сердце не выдержать, Бенджамин. — Она надеялась, что однажды так и будет.
— Мое сердце уже не выдерживает, дорогая. Неужели ты не отблагодаришь меня за ту награду, которую я тебе завещаю?
— Я же просила не говорить больше об этом. Кроме того, моя награда — это забота о вас.
— Так позаботься же обо мне, Джули, милая.
Она встала, зная, что старик потеряет терпение, если игра затянется. Закинув руки за голову, она расстегнула застежку на шее и одним движением расстегнула все кнопки сверху донизу, отчего туго накрахмаленное платье легко соскользнуло, едва она повела плечами. И Джули предстала перед ним в позе напускной застенчивости, со своими тяжелыми грудями, спрятанными в бюстгальтер.
Старик пялился на нее с открытым ртом, в уголках которого скапливалась слюна. Побуждая ее продолжать, он судорожно закивал головой. Джули развязала на талии бант своего белого передника, и он упал на пол. Крахмальная юбка, которую она не без усилий стащила через бедра, скользнула по ее ногам с легким похрустыванием. Резинка ее темных колготок застряла в глубокой жировой складке на талии, и она запустила большие пальцы в свою плоть, чтобы найти ее. Бенджамин охнул, когда она предстала перед ним горой белой плоти, сдерживаемой только бюстгальтером и трусиками.
— Восхитительно, — сказал он, — просто восхитительно. — Его руки исчезли под одеялом, лихорадочно нащупывая сморщенный член. — Остальное, Джули. Теперь остальное.
Она расстегнула бюстгальтер, и огромные холмы ее грудей нехотя вывалились на склон живота. Бюстгальтер полетел на груду одежды у ее ног, а она сжала свои груди, так что они сплющились, и принялась поглаживать розовые соски, пока они не набухли, как выдвинутые антенны. Ее руки скользнули вниз по необъятному животу. Она просунула пальцы под резинку трусиков и медленно спустила их на бедра. Старик громко застонал и вытянул шею, стараясь получше рассмотреть ее пушистый темный треугольник.
Совершенно голая, Джули стояла перед ним, уперев руки в бока.
— Да, да, Джули. Ты знаешь, что теперь делать.
Она знала. Танцевать.
Громадная тень вторила ее движениям по всей комнате, заезжая на потолок и зловеще нависая над ними обоими, когда Джули приближалась к лампе. Джули извивалась и кружилась, приседала и прыгала, высоко выбрасывая руки и давая ему возможность рассмотреть каждый дюйм своего мясистого тела. Она закончила танец пируэтом, грубо исполненным и нелепым, но он с горящими от возбуждения глазами закричал «бис!».
Джули, задыхаясь, рухнула в плетеное кресло, стоявшее в темном углу комнаты, сидеть на котором голышом было довольно неприятно. Но он хотел, чтобы второй акт спектакля разыгрывался именно там.
Ожидая, пока Джули отдышится, старик наблюдал за ней, дыша от возбуждения не менее тяжело и учащенно. Если бы она только знала, что денег почти не осталось! Плата за ее услуги в течение всех этих лет истощила его сбережения; их хватит еще на год, от силы на полтора, и все. Но она заслужила эти деньги! Видит Бог, заслужила! Он понял, что это редкостная находка, как только она вошла в этот дом. Все в ней дышало сладострастием: могучее тело, манера двигаться, эти закрытые крахмальные платья на пуговицах. Даже голос с легким налетом ирландской напевности. А когда он впервые увидел все великолепие ее изумительных волос, струящихся по спине мягким темно‑каштановым каскадом!.. Блаженство! Она была неповторима! Другие справлялись со своей работой неплохо, но почти не уделяли внимания ему и его нуждам. На то, чтобы убедить Джули, что ее будущее связано с ним, а не с агентством, ушло не слишком много времени. Само собой, небольшой обман был необходим. Но, в конце концов, он обеспечивал ее все эти годы. Досадно, что всему этому придет конец, но деньги, которые он выручит за свой дом, позволят ему неплохо провести остаток жизни в каком‑нибудь приличном доме престарелых. Джули он выделит из этой суммы сотни две, а то и три: она была такой услужливой. Это ее осчастливит! Ну, Джули, начинай же!
Джули широко раздвинула ноги, и ее блуждающая рука оказалась между бедер. Она проделала пальцами дорожку в треугольнике волос и отыскала спрятанные под ними срамные губы. Джули застонала — не только ему в угоду, но и оттого, что сильно возбудилась сама. В последнее время мастурбация доставляла ей величайшее наслаждение. Мужчины, в тех редких случаях, когда ей удавалось тайком провести кого‑нибудь к себе, оказывались недостаточно выносливыми, чтобы удовлетворить все ее требования. Прикусив нижнюю губу и покрывшись испариной, она сунула палец глубже. Ее рука двигалась в замедленной истоме, но постепенно движения стали более решительными и быстрыми, и у нее напряглись мышцы живота.
Бенджамин тоже быстрее заработал рукой под одеялом, но без успеха.
— Джули, — позвал он, — сюда! Иди сюда, прошу тебя!
Ему вдруг показалось, что очертания ее массивного белого тела теряют отчетливость, и он заморгал. Должно быть, лампочка выдыхается — если только дело не в зрении, слабеющем, как и все органы его измученного старого организма. Мрак в комнате сгустился, и он уже почти не видел Джули — из черного провала в углу торчали только ее содрогающиеся ноги с огромными ступнями.
— Джули! Прошу тебя, ляг ко мне, — взмолился он. — Ты мне нужна, моя милая.
Из тьмы показался ее огромный неясный силуэт, и она подошла к кровати. Бенджамин заулыбался, когда она отбросила одеяло, и выставил перед ней свой вялый член. Джули пристроилась рядом, и он вздрогнул от прикосновения ее холодных ног.
— Умница, Джули. Девочка моя, — забормотал старик, млея от прижимающегося к его костям влажного тела.
— Осторожно! — выдохнул он, когда Джули навалилась на него всем весом, выдавив воздух из его легких.
Она скатилась и схватила член, отбросив в сторону его руки. Старик поморщился от грубого обращения с его наполовину поднявшимся пенисом, который она вытягивала и массировала, тщетно пытаясь придать ему более устойчивую форму.
— Осторожно, Джули, — недовольно произнес он. — Ты довольно груба. — Слыша над ухом ее тяжелое дыхание, старик схватил ее раскачивающиеся груди, прижав один сосок к другому, и потянулся к ним своим слюнявым ртом. Он сосал причмокивая, как младенец, но вскрикнул от боли, когда она подсунула под него руку и мощным броском взгромоздила его на себя.
— Ну, старый ублюдок, сделай это, — прошептала она.
— Джули, что...
Не дав ему договорить, Джули раскинула ноги и сделала попытку втянуть его в себя. Ей пришлось запихивать его дряблый орган руками, но это было не легче, чем затолкать тесто в кошелек. Тогда она схватила его тощие ягодицы и бросила старика на себя, приподняв свои бедра, чтобы поймать его.
— Джули! — заорал он. — Сейчас же прекрати! — Он почувствовал такую боль, словно всю нижнюю часть его тела раздробили, а кости истерли в порошок.
— Давай, старый ублюдок! Трахай меня! — Слезы фонтаном хлынули из глаз Джули и в одно мгновение залили лицо. Ее тело вздымалось и падало, корчилось и извивалось, но внутри нее ничего не было. — Трахай меня! — кричала она, а тени вокруг них сгущались, пока лампа, издав легкое шипение, не угасла и на них не опустилась тьма.
Измученный борьбой, старик выл от боли, отчаянно пытаясь освободиться. Но Джули не собиралась его отпускать. Она прижимала его одной рукой, придерживая поднятыми коленями его тонкие, как палочки, ноги, блокируя его. Приподняв голову, она подобрала свои пышные волосы, волной раскинувшиеся на подушке, скрутила их в длинный толстый жгут и обвила им костлявую шею старика.
— Джули, что ты делаешь? Остановись! Я больше не хочу играть...
Он захлебнулся на полуслове, так как Джули потянула жгут и начала затягивать петлю на его шее, крепко прижав волосы к голове свободной рукой. Лицо старика перекосилось, глаза расширились от ужаса, изо рта показалась пена, но она тянула все сильней, все туже затягивая петлю.
— Все эти годы, — шипела она сквозь зубы. — Все эти годы... — Волосы трещали на ее голове, и слезы текли теперь только от боли. Но она продолжала тянуть, и его булькающий хрип звучал в ее ушах как музыка. — Все эти годы...
В комнате стало совсем темно — свет не проникал даже сквозь щель занавески. Джули совершенно ничего не видела в кромешной тьме. Но слышала его булькающие хрипы. И этого было достаточно.

Глава 8

Он сидел в машине и смотрел на дом, испытывая необъяснимый страх. Хотя мотор был выключен, он все еще крепко держался за руль, как бы раздумывая, уехать ему или остаться. На этот раз солнце спряталось за грозовыми облаками, и окна дома были непроницаемо черны. «Бичвуд» уже никогда не станет обыкновенным домом.
Бишоп глубоко вздохнул и отпустил руль. Сняв очки, бросил их на сиденье, достал свой чемоданчик и быстро пересек замощенную площадку, понимая, что если помедлит еще минуту, то уже не сможет войти в дом. Он знал, что его страх иррационален, но это не делало его менее реальным. Как только он поднялся на крыльцо, дверь отворилась, и Джессика встретила его улыбкой. Подойдя поближе, он увидел, что ее улыбка была вымученной; глаза выдавали ее беспокойство. Он хорошо понимал это беспокойство.
— Мы думали, что вы можете не приехать, — сказала она.
— Разве вы забыли, что вы мне платите? — ответил он и тут же пожалел о своей резкости.
Джессика отвела взгляд и закрыла за ним дверь.
— Вас ждут. — Она показала на первую дверь слева, напротив лестницы. Бишоп на секунду задержался, ожидая увидеть над лестничным маршем свисающие ноги и свалившийся ботинок. Разумеется, ничего этого не было, но царапины на стене остались.
Он ощутил выше локтя легкое пожатие руки Джессики и отогнал мрачные воспоминания. Почти. Затем миновал полутемный коридор и вошел в указанную ею комнату. Кроме Кьюлека там находилась какая‑то женщина; при появлении Бишопа она встала.
— Я рад, что вы приехали, Крис, — сказал Кьюлек. Он сидел в кресле, обхватив рукоять своей трости. — Это миссис Эдит Метлок. Мы пригласили ее для оказания нам содействия.
Бишоп пожал ей руку, пытаясь вспомнить, где он мог слышать это имя. Невысокая и полная, она напоминала почтенную матрону. В ее черных, туго завитых волосах мелькали седые пряди, а когда она улыбалась, ее полные щеки заливались румянцем. Бишоп подумал, что в молодости она была, очевидно, красива, но полнота и возраст не пощадили ее привлекательности. Как и у Джессики, в ее тусклых глазах затаилась какая‑то нервозность. Пожатие было крепким, но ладонь, несмотря на то что в доме было холодно, оказалась влажной.
— Можете называть меня Эдит, — сказала она Бишопу, и к смутной тревоге в ее глазах прибавилось любопытство.
— Каким образом вы будете оказывать нам содействие?.. — Он не окончил фразу. — Эдит Метлок. Да, кажется, мне знакомо это имя. Вы — медиум, не так ли? — Он медленно закипал.
— Совершенно верно. — Почувствовав враждебность и предвидя скептическую реакцию, она отпустила его руку.
Бишоп обратился к Кьюлеку:
— Вы меня не предупреждали. В этом нет никакой необходимости.
— Все решилось в последний момент, Крис, — примиряюще ответил Кьюлек. — Так как дом скоро снесут, у нас действительно очень мало времени. Мы пригласили Эдит для наблюдения. Она будет действовать только в случае необходимости.
— Каким образом? Вызывая души умерших здесь людей?
— Нет, ничего подобного! Эдит расскажет об атмосфере дома, об ощущениях, которые он вызывает. Она поможет вам вспомнить.
— Я предполагал, что мы будем обследовать дом научными методами.
— Так и будет. Но Эдит подстрахует нас, если мы потерпим неудачу, используя ваш, скажем так, более материалистический подход.
— Значит, вы по‑прежнему считаете, что я забыл о чем‑то из своего прошлого посещения? Почему, черт возьми, вы так в этом уверены?
— Я не уверен. Но кое‑что вы забыли. Вы очнулись уже на улице, не помня, как там оказались.
— В этом нет ничего необычного, если учесть, что я был охвачен паникой.
— Конечно, понимаю. Но мы действительно имеем дело с необычным явлением.
— Позвольте мне вмешаться, — сказала Эдит Метлок, переводя взгляд с одного на другого. И не дожидаясь ответа, спросила Бишопа: — Почему вы так боитесь?
— Боюсь? С чего вы взяли?
— Об этом говорит все ваше поведение, мистер Бишоп. Беспокойство, с которым вы вошли в комнату...
— Господи, если вам почудилось...
— Ваше сопротивление попыткам Джейкоба Кьюлека раскрыть тайну этого дома...
— Какая чушь!.. — Бишоп замолчал и посмотрел на медиума с нескрываемой неприязнью. — Да, я против вашего присутствия. Я слышал, что у вас как у медиума прекрасная репутация; к сожалению, я не столь высокого мнения о таких, как вы.
— Таких, как я? — Она улыбнулась. — Я тоже слышала о вас, мистер Бишоп. У вас репутация человека, обожающего разоблачать ошибки «таких, как я».
— Не ошибки, миссис Метлок. Я бы назвал это обманом.
— Крис, прошу вас, — вмешался Джейкоб Кьюлек. Он явно испытывал неловкость. — Эдит здесь по моему приглашению.
Она подошла к Кьюлеку и похлопала его по руке.
— Все нормально, Джейкоб. Мистер Бишоп вправе защищать свои взгляды. Я уверена, что у него есть причины занимать такую позицию. Может быть, он расскажет нам об этом?
— По‑моему, мы и так потратили впустую много времени, — раздраженно ответил Бишоп. — Разумеется, оставайтесь. Но не пытайтесь, пожалуйста, вмешиваться в мою работу.
К ним подошла Джессика:
— Крис прав. Мы действительно теряем время. Давайте приступим к делу, отец.
— Я вам не помешаю, мистер Бишоп, — пообещала Эдит Метлок. — Пока вы будете заниматься обследованием, я останусь в этой комнате. Если же вам понадоблюсь...
— Едва ли. Джессика, не могли бы вы помочь мне?
— Конечно.
— Что вы намерены делать, Крис? — поинтересовался Кьюлек.
— Прежде всего я замерю температуру в каждой комнате. Не знаю, обратил ли кто‑нибудь из вас внимание, но здесь гораздо холоднее, чем на улице.
— Это первое, что я заметила, когда вошла, — сказала Джессика. — И подумала, что это связано, с тем, что дом долго пустовал.
— Вероятно. Однако интересно проверить, одинаковая ли температура во всех комнатах. — Он оставил без внимания легкую усмешку медиума. — Агент мисс Киркхоуп снабдил меня геологической картой участка и геодезической картой двух с половиной дюймового масштаба. Первая даст нам представление о типе грунта, на котором стоит дом, и о структуре окрестных земель; вторая покажет, имеются ли поблизости какие‑нибудь источники и водоемы. Этот необычный холод, или, как выражается миссис Метлок, «атмосферу», могут вызывать тоннели и грунтовые воды под домом.
— Совершенно верно, — улыбнувшись, согласилась медиум. — Я почувствовала ее сразу. Но, надеюсь, вам удастся обнаружить некоторые физические причины этой атмосферы, мистер Бишоп.
— Затем я хочу обследовать конструкцию дома. К сожалению, никаких чертежей не сохранилось, но я попробую разобраться сам. Мне надо выяснить, из каких материалов состоит конструкция, проверить стены на влажность и посмотреть, не происходит ли где‑нибудь оседание.
— Похоже, что для вашей работы практические знания более необходимы, чем опыт исследования аномальных явлений, — заметил Кьюлек.
— Я действительно считаю, что практические знания превыше любых других. Прежде чем стать охотником за привидениями, я был инспектором зданий, и для этого мне необходимо было знать, как строятся дома.
— А после того, как вы все это проделаете? — спросил Кьюлек.
— После этого я хочу установить здесь кое‑какое оборудование и оставить его на ночь.
— Оборудование?
— Я хочу выяснить, происходит ли что‑нибудь в этом доме, когда он предположительно пуст. Я намерен поставить здесь видеокамеру и магнитофон, снабженные фотоэлементами, а также звуковыми и вибрационными детекторами. Если сегодня ночью в этом доме что‑то будет двигаться или производить шум, мы об этом узнаем.
— Но ведь установить все это вы сможете только в одной комнате, — сказала Джессика.
Бишоп кивнул:
— В этой комнате. А в остальных придется воспользоваться порошком и черной тканью. Если мы обнаружим какие‑нибудь следы, то на следующую ночь перенесем оборудование туда.
— Вы не думали о том, чтобы остаться в «Бичвуде» на ночь? — Вопрос был задан медиумом.
— Конечно думал. И сознательно отвечаю: нет.
— Но мне казалось, вы не верите в привидения.
— Я не верю в то, что должен испытывать неудобства. — Бишоп повернулся к девушке: — Джессика, я принес два термометра оранжерейного типа. Мы сэкономим время, если вы проверите одну комнату, пока я займусь этим в другой.
— Хорошо. Начнем отсюда?
— Нет, с верхнего этажа. Сначала я хочу составить представление об общей планировке. Джейкоб, вы не пойдете с нами?
— Я побуду здесь и составлю компанию Эдит. Боюсь, от меня вам будет мало пользы. — Он ободряюще улыбнулся дочери и Бишопу.
Бишоп взял свой чемоданчик и попросил Джессику следовать за ним. У подножия лестницы он задержался, глядя на верхнюю площадку, погруженную в зловещий сумрак.
— Полагаю, электричества здесь нет?
— Нет, почему же, мы проверили при входе, — ответила Джессика.
Бишоп пожал плечами:
— Да я и не думал, что будет.
Он взбежал по лестнице через две ступеньки, и Джессике пришлось его догонять. Бишоп остановился наверху и подождал ее.
— Здесь я обнаружил первое тело, — сказал он, кивая на балюстраду. — Оно свисало оттуда. — Бишоп заметил, что девушка вздрогнула.
— Вы поднимались в какую‑нибудь из этих комнат?
— Нет. Я был только в гостиной на первом этаже. Этого оказалось достаточно. — Он подошел к окну в глубине площадки и раздвинул занавески. На лестнице стало чуть светлее, но в коридор свет не проникал.
— Идемте, — сказал Бишоп, и Джессика присоединилась к нему в начале следующего лестничного марша. — Два верхних этажа, — отметил он, доставая из чемоданчика фонарь. — На этом этаже, вероятно, располагаются спальни, а выше — помещения для прислуги. Света для осмотра достаточно, но фонарик понадобится, чтобы заглядывать в шкафы и тому подобное.
По следующему маршу он поднимался уже не так быстро, и Джессика не отставала. На верхней площадке было четыре двери, все закрытые. Он снова подошел к окну и отдернул занавеску, почувствовав, как острый затхлый запах ударил ему в нос. В дневном свете на потолке обнаружился люк, и Бишоп, включив фонарик, посветил наверх.
— На чердак я загляну в другой раз, — сказал он.
Джессика попробовала ручку ближайшей двери. Она легко повернулась, и девушка осторожно толкнула ее. В небольшой комнате не было никакой мебели, голые половицы потемнели от времени. В углу виднелся маленький камин, огороженный металлической решеткой. Бишоп протиснулся вслед за ней, подошел к камину и, присев на корточки, посветил фонарем в трубу.
— Почти ничего не видно. Неясно, забита труба или нет.
— Это важно?
— Надо выяснить, откуда берутся сквозняки. И проверить, нет ли в трубах птичьих гнезд. Наши пернатые друзья часто оказываются виновниками беспокойств, которые приписывают «привидениям».
Бишоп достал из чемоданчика термометр, вмонтированный в деревянный корпус, и осмотрелся в поисках крючка, куда можно было бы его повесить. Не обнаружив ничего подходящего, он решил поставить термометр на маленькую каминную полочку. Затем достал из кармана блокнот и фломастер. Занавесок на окне не было, поэтому света хватало.
— Я хочу набросать план каждой комнаты, — объяснил он, — а также общий план дома. На нем я отмечу все источники сквозняков, дыры, которых не должно быть, прогнившие половицы и прочие отклонения от первоначальной конструкции здания. Вы можете мне помочь, отыскивая любые признаки сырости.
— Я могу начать отсюда?
— Нет, возьмите второй термометр и установите его в соседней комнате. Если мы будем переносить термометры из комнаты в комнату, как только получим устойчивое показание, то сэкономим время.
Джессика взяла у него прибор и вышла из комнаты, остановившись на мгновение за дверью. Ей показалось, что в коридоре стало темнее, чем раньше. Как будто опустились сумерки. «Но это невозможно, — сказала она себе. — Еще не наступил полдень. Просто небо заволокло тучами, вот и все». Джессика подошла к следующей двери и повернула ручку.
Она подалась довольно легко, но когда Джессика толкнула ее, дверь не двинулась с места. Джессика толкнула сильнее, и ей показалось, что дверь упирается во что‑то мягкое, но упругое. Тогда она налегла на нее плечом и резко толкнула. Дверь приоткрылась не более чем на дюйм. Джессика заглянула в щель, но в комнате было слишком темно, чтобы что‑нибудь рассмотреть. Она опустила взгляд и разглядела у порога очертания какого‑то громоздкого предмета. Она боялась подумать, чем это может быть.
— Крис! — позвала она, стараясь, чтобы не дрогнул голос. — Вы не могли бы на минутку подойти?
Он вышел из комнаты и нахмурился, увидев на ее лице страх. Джессика показала на дверь:
— Там что‑то не пускает.
Бишоп проверил дверь, потянув ее на себя, а потом резко толкнув на невидимый предмет. Он почувствовал, что дерево во что‑то погружается, прежде чем натолкнуться на твердую преграду. Лицо Джессики было почти неразличимо в полумраке, но он видел, что ее глаза расширились.
— Это похоже... — произнесла она.
— На труп? Не давайте волю воображению. Это может быть все что угодно. — Тем не менее он ощутил в затылке неприятное покалывание.
Бишоп сильно толкнул дверь всем своим весом, и она распахнулась почти на шесть дюймов.
— Принесите фонарик, — сказал он, и Джессика побежала в соседнюю комнату. Он толкнул еще раз, стараясь использовать момент инерции, и дверь открылась на два фута, издав какой‑то странный скользящий звук. Бишоп взял у девушки фонарик и переступил порог, направив луч вниз, затем нагнулся и заглянул за дверь.
Широко улыбаясь, он поманил Джессику пальцем. Она нерешительно подошла к двери, прислушиваясь к звуку его шагов, вслед за которым раздалось шуршание отодвигаемой занавески. Комнату наполнил тусклый серый свет.
Джессика бочком проскользнула в проем и облегченно вздохнула, увидев свернутый ковер, пересекающий комнату по диагонали и упирающийся одним концом в дверь.
— В таких домах невольно разыгрывается фантазия, Джессика, — сказал Бишоп, придерживая рукой тяжелую штору, которую он только что отодвинул. В его голосе прозвучала мягкость, которой Джессика от него не ожидала.
— Простите, Крис. Но вы правы насчет дома: он действительно будоражит воображение. Здесь так мрачно...
Он подошел ближе.
— Ковер, видимо, стоял в том углу. Какие‑то толчки — вероятно, во время последнего посещения полиции — заставили его упасть и блокировать дверь.
Она выдавила из себя слабую улыбку:
— Постараюсь больше не паниковать.
— Ничего страшного в этом нет. Со мной тоже такое случалось. Но я понял, что все в конце концов имеет какое‑то рациональное объяснение.
— А в тех случаях, когда не имеет?
— Это означает, что я недостаточно умен, чтобы его найти.
Прежде чем он снова воздвиг между ними барьер, Джессика робко дотронулась до его руки.
— Скажите, Крис, почему вы так разозлились, встретив здесь Эдит Метлок?
Она заметила, что глаза его стали холодными.
— Это меня удивило. Я полагал, что вам известно мое отношение к подобным людям, однако вы все равно ее пригласили.
— Но она настоящий медиум. Ее репутация безупречна.
— Существует ли такое явление, как «истинное ясновидение»? Не сомневаюсь, что она в этом убеждена и что она искренне верит в мир духов. Но насколько это реально? Не идет ли все это из ее собственного подсознания? Я допускаю, что она ясновидящая, но опять же — не является ли это всего лишь способностью ее сознания?
— Может быть. Я согласна. И тем не менее это работает. Он улыбнулся, и возникшая было напряженность пропала.
— Послушайте, — сказал он. — Я был довольно груб с вами и вашим отцом, не говоря уж о миссис Метлок. Я постараюсь держать свое мнение при себе, пока обследование не завершится, и обещаю непредвзято подходить ко всему, что мы здесь обнаружим, при условии, что вы с отцом будете поступать так же.
— Мы так и делаем.
— Нет. Вашего отца преследуют мысли об этом Прижляке, и на его отношение влияет все то, что ему известно об этом человеке и его занятиях.
— Мой отец абсолютно объективен.
— Будь он объективен, он привел бы сюда не ясновидящую, а психиатра, который помог бы мне вспомнить забытые минуты.
Джессика поняла, что он прав, и ничего не ответила.
— Простите, я вовсе не собирался с вами спорить, — мягко проговорил он. — Я просто пытаюсь внести ясность в то обстоятельство, что у нас сложились как бы два лагеря и я нахожусь в меньшинстве. Если какая‑то связь между этим домом и недавними убийствами существует, я тоже хотел бы выяснить, в чем она состоит.
— Тогда давайте сотрудничать, а не враждовать.
— Согласен.
Она отвела взгляд, и Бишопу показалось, что она разволновалась.
— Ладно, — сказал он, — установите вон там термометр, а затем сообщите мне показание первого, перед тем как будете переносить его в следующую комнату.
Методично обойдя верхний этаж дома, они зарегистрировали температуру каждой комнаты, проверяя источники сквозняков и сырости; кроме того, Бишоп сделал подробные зарисовки. Затем они спустились на этаж, где были расположены спальни. Комнаты здесь были намного больше, чем наверху, но такие же холодные: повсюду стояла температура пять градусов по Цельсию. В комнатах, несмотря на их неплохое состояние, стоял затхлый нежилой запах.
Джессика была в комнате одна и ждала, пока ртутный столбик на термометре перестанет падать. Она посмотрела на кровать, голые пружины которой усиливали впечатление заброшенности жилища. Ее удивило, что из дома не вывезли оставшуюся мебель, но потом решила, что для мисс Киркхоуп мебель, скорее всего, ничего не значит ни в финансовом, ни в ностальгическом смысле. Когда дом разрушат, все это, несомненно, тоже погибнет. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Мимо ковыляла какая‑то старуха, не удостоив «Бичвуд» даже мимолетным взглядом. Показался велосипедист. Низко опустив голову, он равномерно крутил педали, и пар его дыхания быстро растворялся в холодном воздухе. Обычная улица предместья. Похожая на тысячи таких же других. Разница только в том, что происходит за некоторыми стенами ее домов.
Джессика отвернулась от окна и подошла к термометру. Не понимая, в чем дело, сосредоточенно нахмурилась. Температура упала с пяти градусов до нуля. Прямо у нее на глазах ртутный столбик медленно, но неумолимо сползал вниз. Когда он достиг десятиградусной отметки ниже нуля и не остановился, Джессика поставила термометр и выбежала из комнаты.
— Крис! — позвала она.
— Я здесь.
Джессика торопливо вошла в соседнюю комнату. Бишоп стоял к ней спиной, помечая что‑то на полях рисунка.
— Крис, температура в соседней комнате стремительно падает. Это невероятно. Но я видела собственными глазами. — Она вдруг почувствовала, что ужасно замерзла.
Бишоп удивленно оглянулся и подошел к своему термометру.
— Господи, вы правы. Здесь минус двенадцать.
Пронзительный крик заставил их обоих вздрогнуть. Он донесся с нижнего этажа, гулко прокатившись по лестнице и коридорам.
Оцепенев от ужаса, Джессика и Бишоп посмотрели друг на друга и бросились к лестнице. Бишоп начал спускаться первым, чувствуя, что его глаза застилает какая‑то мутная дымка, похожая на паутину. Джессика увидела, что он от чего‑то отмахивается, как бы отбрасывая какую‑то невидимую завесу. Она бежала следом, но не заметила никакого препятствия.
Натолкнувшись на что‑то, Бишоп перепрыгнул через ступеньку и чуть не упал. Джессика ничего не увидела и там.
Внизу Бишоп сделал крутой вираж вокруг перил и врезался в стену. Он совершенно ошалел. Джессика догнала и поддержала его. Они побежали дальше, как вдруг еще один крик пронзил внезапно загустевший воздух. Наконец они оказались возле комнаты, в которой оставили Джейкоба и женщину. Бишоп остановился в дверях и рухнул на колени, побледнев как мел.
В комнате было полно людей. На их искаженных от боли лицах застыл беззвучный крик, содрогающиеся тела корчились в смертельных муках. Многие были совершенно голыми. На расстоянии протянутой руки от Бишопа раскачивалась, умоляюще запрокинув голову к потолку, какая‑то женщина. Ее тяжелые груди торчали наружу из распахнутой блузки. Ниже пояса на ней ничего не было, и полные бедра подрагивали в каком‑то странном пароксизме. Она сжимала в руках стакан, и Бишоп видел, как побелели от напряжения костяшки ее пальцев. Стакан хрустнул, и остатки жидкости смешались с кровью, хлынувшей из ее ладони. Его передернуло, когда брызги крови попали ему в лицо, и он отступил. Женщина упала прямо перед ним, не переставая содрогаться.
Окаменев от ужаса, Бишоп переводил взгляд с одной жуткой сцены на другую. Всего в пяти футах от него трое обнаженных, взгромоздившись друг на друга, переплелись в объятиях. Их тела сотрясались — не то от боли, не то от наслаждения. Внизу, как увидел Бишоп, была женщина. Широко раскинув ноги, она исступленно царапала бока и руки навалившихся на нее мужчин. Один из них вошел в нее и энергично работал бедрами, двигаясь в унисон с находившимся сверху, который вошел в него. Лицо женщины было повернуто к Бишопу, но взгляд у нее был бессмысленный, точно одурманенный наркотиками. К ним вразвалку подошел толстяк в расстегнутых штанах с обнаженными гениталиями. Буйная шевелюра и борода почти целиком скрывали его лицо, но Бишоп заметил, какой одержимостью сверкают его глаза. Он держал в руках длинный черный предмет, похожий на копье. Приставив острый конец к спине верхнего мужчины в этом клубке тел, толстяк начал медленно нажимать, пока не проколол кожу и не появилась первая капля крови. Обнаженный не обратил на это внимания, продолжая проталкиваться в своего партнера. Тогда толстяк сомкнул руки на тупом конце своего орудия. Поняв, что сейчас произойдет, Бишоп открыл рот, чтобы закричать, но крик замер где‑то глубоко в груди. Бородач навалился на копье, и длинное черное острие исчезло в фонтане крови, медленно погружаясь в плоть, пока между его окровавленными пальцами и жертвами не осталось всего несколько дюймов. На миг оцепенев от шока, все три тела сначала забились в судорогах, а потом замерли. Бишоп видел, что бородач хохочет, но по‑прежнему не слышал ни звука.
На потертом диване возле высокого полукруглого окна молодая девушка отбивалась от двух мужчин, державших ее за руки и за ноги. Ее юбка была высоко задрана. Перед ней стояла на коленях какая‑то женщина и проталкивала между ног девушки что‑то громоздкое. Девушка с мольбой смотрела на этот предмет, но, как увидел Бишоп, ее рот был заклеен пластырем. Она изогнулась дугой, и с ней вместе приподнялся вставленный предмет. Бишоп протянул к ним руку, но его движения затрудняла какая‑то липкая обволакивающая жидкость, делавшая его совершенно беспомощным. Женщина нажала двойной спусковой крючок ружья, и Бишоп закрыл глаза, чтобы не видеть, как тело девушки разлетелось на куски.
Кто‑то тронул его за плечо, и он снова открыл глаза. Над ним стояла Джессика и беззвучно шевелила губами.
Человек, стоявший за дверью, безумно улыбался. Изо рта у него сочилась непонятная жидкость, стакан выскользнул из его руки и упал на пол, но не разбился, а описал круг и вернулся к нему. Не переставая улыбаться, человек начал медленно оседать, и только когда оказался на полу, скривил губы с болезненным омерзением. Движением, напоминающим скачок секундной стрелки, он завалился на бок. Брыкнув раз‑другой ногами, он широко разинул рот, и его лицо застыло в смертельном оскале, который не смягчила даже кончина.
В дальнем углу комнаты сидели, держась через стол за руки, мужчины и женщины. Они терпеливо ждали, в то время как человек с ножом мясника обходил вокруг стола и аккуратно перерезал им глотки, причем каждый участник крепко держал за руки сидящего напротив умирающего, пока собственная смерть не вынуждала его отпустить руки. Скоро соединенных рук не осталось, ибо все, кому они принадлежали, либо повалились на стол, либо сползли со стульев на пол. Человек, осуществивший умерщвление, спокойно провел ножом по своему горлу, опустился на колени, заливая грудь кровью, и упал на пол лицом вниз.
Бишоп хотел встать, и девушка — это была Джессика — тянула его за руку, пытаясь помочь. Из кресла, в котором еще недавно сидел Джейкоб Кьюлек, на Бишопа смотрел человек. У него было худое лицо, впалые щеки и неестественно выпуклые глаза, как у больного базедовой болезнью. Тонкие бесформенные губы кривились в подобии презрительной усмешки. Его редкие черные волосы были зачесаны назад, от чего безбровый лоб казался необыкновенно большим. В руках он держал маленький стакан с прозрачной жидкостью. Открыв рот, он что‑то беззвучно произнес и перевел взгляд на совокуплявшихся рядом мужчину и женщину. Женщина прижимала голову мужчины к своему лону, а тот проталкивался ей в рот. Это были дряхлые седые старики — кожа свисала складками на их выпирающих костях.
К ним подошел бородач и взмахнул деревянным молотком, любуясь, как треснувший от его удара череп мужчины вклинился между тощих ног партнерши. Став на колени, бородач с силой опустил молоток на его ягодицы, и женщина забилась, стараясь избавиться от его удушающего члена. Она пыталась вывернуться, но под градом ударов таз старика давил и душил ее, пока у нее не свернулась шея. Она скончалась — либо от удушья, либо от перелома, либо просто от шока.
Бородач злорадно посмеивался, осыпая ударами их уже бездыханные тела. Но внезапно остановился и посмотрел на сидевшего в кресле. Тот что‑то произнес, но Бишоп не услышал слов. Бородач подполз к креслу на коленях, все еще сжимая в руках молоток. Ему подали стакан с прозрачной жидкостью, и он взял, с сомнением присматриваясь к содержимому. Затем выпил.
Двусмысленная усмешка на лице сидевшего в кресле стала еще шире, и он снова посмотрел на Бишопа. Потом поднял с колен предмет, который Бишоп сначала не заметил. Тяжелый, черный. Пистолет. Окинув комнату долгим взглядом, он остановил свои выпуклые глаза на Бишопе. Его губы шевельнулись, рот широко открылся, и он сунул туда дуло, целясь в нёбо. Все вокруг Бишопа происходило как в замедленной съемке: движения казались плавными, агония умирающих — грациозной. Балет смерти. Целую вечность палец этого человека скользил вдоль курка, оттягивая его к спусковой скобе, затем так же медленно произошла отдача, рот озарился вспышкой, показавшей дыру и Бишоп почти физически ощутил движение прошедшей навылет пули. Куски мозга, слизь и кровь взлетели в воздух и размазались по стене стекающими алыми сгустками.
Бишоп не отрываясь смотрел на этот изменчивый узор, затем перевел взгляд с медленно стекающей крови на человека в кресле. Но это уже был другой человек. Выпуклые, выпирающие из глазниц глаза были те же, но такими их сделал страх. Страх перед чем‑то невидимым, ибо глаза эти были незрячими. В кресле сидел Кьюлек.
Он кричал, но звуки не достигали слуха Бишопа. Постепенно голос становился громче, будто Кьюлек находился в самом конце длинного извилистого коридора и вдруг начал приближаться. Окружавшие Бишопа фигуры стали расплывчатыми и бесплотными, их содрогания замерли, и они растаяли, уступив место другой, более отчетливой и определенной картине. У стены полулежала с закрытыми глазами Эдит Метлок, безжизненно склонив голову набок. Крики Кьюлека ясно зазвучали в ушах Бишопа, и он почувствовал, что способен двигаться. Вставая, он наткнулся на Джессику, пытавшуюся его поддержать. Он резко повернулся, и девушка, потеряв равновесие, упала на одно колено. Бишоп должен был бежать, должен был вырваться из этого дома и происходящего здесь кошмара. Продолжающегося кошмара.
От столкновения его отбросило в дверной проем, и он увидел дальний конец коридора. Там тоже маячили какие‑то призраки, медленно растворяясь в тусклом свете. Взгляд Бишопа упал на лестничный пролет, над которым раскачивались чьи‑то ноги. «Нет!» — закричал он и вскочил. Ноги бешено бились, обдирая стену, один ботинок упал и покатился вниз по ступенькам. Отрезанные руки ухватились за исчезающие ноги и повисли на них, оттягивая вниз, пока ноги не перестали биться. Руки постепенно исчезли, и в воздухе остался только дрожащий бледный контур конечностей.
Бишоп понимал, что должен был бежать отсюда. Он знал, что эта резня происходит везде: и в спальнях, и в комнатах верхнего этажа. Надо бежать. Судорожно глотая воздух и едва передвигая налитые свинцом ноги, он бросился к выходу. Дверь под лестницей была приоткрыта, и эта длинная узкая щель влекла его к себе.
Как это уже случилось однажды, он остановился и прильнул к стене. И снова дверь открылась шире, будто кто‑то толкнул ее с обратной стороны. Его безотчетно тянуло туда, и он схватился за край двери, не решаясь смотреть, но подчиняясь приказу, исходившему из глубины подвала. Он потянул дверь на себя, и затаившаяся за нею тьма дрогнула и отступила при внезапном появлении света, хотя он был совсем слабым. Бишоп услышал этот звук. Что‑то переместилось. Там, на нижних ступеньках. Он должен посмотреть. Должен.
Он сделал шаг вперед и заглянул в недра дома. Тьма у подножия лестницы казалась плотной, живой, зовущей и жаждущей его поглотить. И вдруг оттуда выступила какая‑то тень.
Бишоп не в состоянии был шевельнуться. И даже когда тень выросла, поднимаясь по ступенькам, и до него донеслось какое‑то странное бормотание, он продолжал стоять как зачарованный. Даже увидев ее безумные глаза и длинные, ниспадавшие потоком волосы, разделенные на пряди огромными грудями, похожими на валуны в стремнине. Даже когда она поднялась на верхнюю ступеньку, перетянув грудь свитыми в толстый жгут волосами, снова и снова повторяя ставшие различимыми слова: «Все эти годы... все эти годы...»
В отличие от остальных, эта женщина явно не была призраком. Когда она вынырнула из тьмы, Бишоп сразу понял, что ее тело материально и не склонно к исчезновению. А похожее на заклинание бормотание окончательно убедило его, что она не из числа этих мертвецов. Он отступил, с беспокойством глядя ей в лицо, не менее пугающее, чем у призраков. Она остановилась, не переставая свивать волосы в толстый тугой жгут. Ее огромное полное тело, ничем не защищенное от пронизывающего холода, дрожало. Скользнув по Бишопу блуждающим, ищущим чего‑то взглядом, она метнулась в коридор и побежала к комнате, из которой он только что вышел. Совершенно обессилев, Бишоп прислонился к стене. Крупные капли пота у него на лбу мгновенно превращались в лед.
У входа в комнату стояла Джессика. Подняв руки, она пыталась отразить вторжение, но женщина грубо схватила ее и отбросила, яростно зарычав оттого, что ей оказывают сопротивление. Джессика грохнулась на пол и несколько мгновений пребывала в оцепенении. Бишоп бессильно наблюдал, как женщина исчезала в комнате. Когда Джессика позвала на помощь, он почувствовал новый прилив страха.
Джессика смотрела на него с мольбой.
— Помогите ему! Помогите!
Он предпочел бы бежать в другую сторону, прочь от кошмаров, обитающих в этом страшном доме, но мольбы Джессики удерживали его, не позволяя освободиться от этого безумия.
Бишоп хотел поднять девушку, но она оттолкнула его руки и показала в комнату:
— Остановите ее! Помогите ему, Крис! Женщина склонилась над отцом Джессики, обвив своими длинными волосами его шею. Костяшки ее пальцев побелели, когда она стала изо всех сил затягивать петлю.
Лицо Кьюлека налилось кровью, незрячие глаза вылезли из орбит, язык помимо воли начал вываливаться из широко разинутого рта. Из его горла вырвался резкий свистящий звук, вызванный сжатием стенок трахеи. Старик вцепился тонкими руками в запястья женщины, пытаясь их развести. Бишоп подбежал и схватил ее за руки.
Это оказалось безнадежным: женщина была невероятно сильной, с мертвой хваткой.
Старик выгнулся и начал сползать на пол, но женщина продолжала затягивать петлю все туже, не давая ему упасть. Бишоп понял, что ему не справиться, что еще немного; и Кьюлек не выдержит. Схватившись за руки женщины, он лишь слегка ослабил давление и оттянул агонию слепца. Подскочившая Джессика набросилась на голую женщину сзади, пытаясь оттащить ее от своего отца. Но одержимость придала женщине нечеловеческую силу.
Отчаявшись, Бишоп отпустил ее, быстро зашел за кресло и ударил ногой по ее могучим ногам. Она упала на колени, но не отпустила горло Кьюлека. Бишоп ударил еще раз, чувствуя, как носок ботинка входит в мясистую плоть ее живота. Она вскрикнула от боли и обернулась к Бишопу, продолжая сдавливать шею слепца. Бишоп размахнулся и с силой опустил кулак на задранное вверх круглое лицо. Удар раздробил ей кости носа, и оттуда хлынула кровь. Тем не менее она не отпускала.
Он ударил снова и бил не переставая, пока ее пальцы не разжались. Она опустилась на пол и начала раскачиваться, упираясь руками в пол, сотрясаясь всем телом и завывая. Джессика наклонилась над отцом, упавшим с кресла с другой стороны и судорожно хватавшим воздух. Раненая женщина начала ползком огибать кресло, и Бишоп подумал, что она хочет снова напасть на Кьюлека. Но она ползла к выходу. Ее движения были медленными, но целенаправленными. Бишоп попробовал задержать ее, схватив за волосы, но она, не оборачиваясь, размахнулась и отбросила его своей могучей рукой. Ее сила пугала Бишопа: увидев ее тело, он понял, что перед ним сильная женщина, но безумие многократно увеличивало ее мощь. Она уже почти вылезла из дверей, когда Бишоп в броске схватил ее за щиколотку и рванул назад. Растянувшись на полу, он оказался в невыгодном положении, и она неожиданно лягнула его в незащищенное лицо.
Оглушенный ударом, он откатился и отпустил ее, схватившись за свою голову. Женщина выползла из комнаты и скрылась в коридоре. Внезапно он понял, куда она стремится. И понял, что должен ее остановить.
Но прежде чем он смог пошевелиться, кто‑то вихрем промчался мимо него в коридор. Он заставил себя встать и, пошатываясь, вышел из комнаты. В это мгновение Джессика размахнулась и опустила на голову ползущей женщины тяжелую трость Джейкоба Кьюлека. Бишоп содрогнулся от страшного треска, но испытал облегчение, увидев, что женщина рухнула неподвижной грудой, протянув одну руку к двери подвала. Едва только дверь захлопнулась, тьма мгновенно рассеялась. Джессика устало прислонилась к перилам, и орудие, которым она остановила женщину, выпало из ее ослабевших рук, со стуком упав на пол. Их взгляды встретились, и некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Глава 9

Когда Бишоп вошел в рабочий кабинет Кьюлека в институте, все трое подняли головы.
— Это Крис? — спросил старик, вытягивая шею.
— Да, отец, — ответила Джессика и нерешительно улыбнулась, заметив мрачное настроение Бишопа.
— Что произошло? Полиция все еще там? — спросил Кьюлек.
— Они выставили возле дома охрану, вот и все. — Бишоп устало опустился в кресло и потер руками лицо, желая снять напряжение. — Вы в порядке? — обратился он к Эдит Метлок.
— Да, мистер Бишоп, — ответила она. — Я нисколько не пострадала, но чувствую себя измученной.
— А вы, Джейкоб?
— Да, Крис, да, — нетерпеливо отозвался слепец. — Шея немного побаливает, но мой врач уверяет, что ничего не повреждено. Только синяки остались. Удалось выяснить, кто эта женщина?
Бишопа передернуло при воспоминании о том, как ее выносили на носилках из дома. Из‑под толстого красного одеяла, которым накрыли ее тело, виднелись только широко раскрытые бессмысленные глаза и непрестанно шевелящиеся губы. Волосы свешивались с носилок, усиливая ощущение безумия, исходившее от ее облика. Под одеялом она была крепко связана ремнями.
— Когда ее доставили в больницу, один из соседей ее узнал. Она была сиделкой у старика, который жил на этой улице.
— Но как она попала в «Бичвуд»?
— Полиция обнаружила разбитое окно. Должно быть, через него она и пролезла. Пока я давал показания, несколько полицейских отправились к этому старику. Очевидно, дверь его дома была открыта — им не пришлось долго искать его тело.
— Он был мертв?
— Задушен.
— Ее волосами? Бишоп покачал головой:
— Пока неизвестно. Судя по ее виду, пройдет немало времени, прежде чем она ответит на какие‑либо вопросы.
— Если она убила этого старика тем же способом, каким пыталась убить меня, то они обнаружат у него на шее застрявшие волосы.
— Лилит, — тихо промолвила Эдит Метлок.
Кьюлек повернулся в ее сторону и добродушно улыбнулся:
— В данном случае, Эдит, я так не думаю. Просто лишившаяся рассудка женщина.
Бишоп озадаченно посмотрел на Кьюлека:
— Какая еще Лилит?
— Лилит — это древний демон, — сказал Кьюлек с улыбкой, означавшей что его слова не следует принимать слишком серьезно. — Некоторые считают, что она, а не Ева, была первой женщиной и составляла с Адамом единое целое. Они постоянно ссорились, и тогда с помощью магических заклинаний Лилит обрела крылья, отделилась от Адама и улетела.
— Какое отношение имеет все это к нашей умалишенной? — холодно спросил Бишоп.
— Никакого. Абсолютно никакого. Эдит просто сравнила способы умерщвления. Видите ли, Лилит тоже использовала длинные волосы для удушения своих жертв.
Бишоп раздраженно пожал плечами:
— По‑моему, все это достаточно необычно и без притягивания мифических демонов.
— Вполне согласен, — склонил голову Кьюлек. — Со стороны Эдит это было всего лишь... дополнение... объяснение в какой‑то степени. А теперь расскажите, что же там произошло.
— После того как вас отпустили, они меня замучили. Их страшно интересовало, чем мы занимались в доме.
— Ну, это совершенно не важно. Я же сообщил в полицейский участок, что мы будем там работать с разрешения мисс Киркхоуп. Могли бы проверить.
— Разумеется, они проверили. Но еще не выяснили, что делала в «Бичвуде» эта голая сумасшедшая. Обнаружение трупа в соседнем доме отнюдь не улучшило их отношения ко мне.
— Уверен, что вы дали им соответствующие разъяснения...
— Я пытался, но они собираются поговорить и с вами. Джессике позволили вас увезти только потому, что вы и миссис Метлок явно нуждались в медицинской помощи.
— Крис, что вы там видели... в этом доме? — все более нетерпеливо спрашивал Кьюлек.
Бишоп удивленно оглянулся на присутствующих женщин.
— Я видел то же, что Джессика и миссис Метлок.
— Я ничего не видела, Крис, — сказала Джессика. Она стояла за письменным столом у окна.
— Я тоже, мистер Бишоп, — сказала Эдит. — Я... потеряла сознание.
— Но это немыслимо! Вы обе находились в той комнате.
— Я услышала крик Эдит и побежала за вами, — сказала Джессика. — Пыталась помочь, когда вам стало дурно. Я понимала, что вы что‑то видите, — вы были охвачены страхом, — но поверьте, я не видела ничего. Боже, если бы я видела! Знаю только, что с вами случилось что‑то вроде обморока, затем вы бросились вон из комнаты и побежали к подвалу. Оттуда и появилась эта женщина — она была вполне реальным существом.
Бишоп резко повернулся к медиуму:
— У вас, как у ясновидящей, должно было возникнуть такое же видение.
— Мне кажется, что это видение было вызвано мной, — спокойно ответила Эдит Метлок. — Я убеждена, что они меня использовали.
— То есть этих мертвецов вызвали вы?
— Нет, просто я была восприимчива к ним. И они через меня проявились.
Бишоп покачал головой:
— Очень мило, что вы верите в привидения.
— А как бы вы их назвали?
— Это колебания. Электромагнитное явление. Джейкоб знает мою теорию подобных феноменов. Электрокардиограф показывает, что сердце испускает электрические импульсы; думаю, что это происходит и в состоянии стресса. Позднее эти импульсы принимаются теми, кто, подобно вам, восприимчив к ним.
— Но их видели вы, а не я.
— Телепатия. Вы принимали сигналы и передавали мне эти видения.
— Но почему мысли Эдит не передались мне? Почему же я их не ощущала? — вмешалась Джессика.
— Или я? — спросил Кьюлек. — Если это были всего лишь телепатические сигналы Эдит, то почему я не воспринимал их своим внутренним зрением?
— И почему вы были так напуганы? — спросила Джессика.
— Вполне возможно, что на самом деле я тоже ничего не видел.
Все посмотрели на Бишопа с недоумением.
— Может быть, я просто вспомнил то, что видел в этом доме раньше. Миссис Метлок могла задеть что‑то в моем подсознании — что‑то настолько страшное, что я скрывал это даже от самого себя. Уверен, если бы кто‑нибудь из вас это испытал, то был бы напуган не меньше моего.
— А та женщина? — спросила Джессика. — Как она там оказалась?
— Господи, да она просто пряталась! Она же убила старика. И решила спрятаться в «Бичвуде», так как знала, что дом пуст.
— Но почему она пыталась убить моего отца? А не вас или меня?
— Возможно, она питает ненависть к, пожилым мужчинам, — устало предположил Бишоп. — К старикам вроде ее хозяина.
— Она шла прямо на него. Еще не увидев Джейкоба, она бросилась к нему, не обращая на нас внимания.
— Возможно, она слышала его голос, когда еще была в подвале.
— Да, подвал, Крис... Вы тоже это почувствовали, не правда ли?
— Что именно?
— Что там таилось какое‑то зло.
Бишоп задумчиво потер глаза.
— Не знаю. Теперь все это представляется сплошным безумием.
— Крис, вы так и не рассказали нам, что вы видели, или, если угодно, что вы вспомнили, — спокойно сказал Кьюлек.
Бишоп побледнел, и Джессика, несмотря на то что отказ исследователя признать реальность произошедшего в «Бичвуде» сердил ее, захотела поддержать и успокоить его.
Он заговорил не сразу, и слова звучали монотонно и невыразительно, словно он сознательно сдерживал свои чувства, опасаясь утратить над ними контроль. Он описывал представшую его взору картину извращенных самоубийств и чудовищных убийств, произошедших в «Бичвуде». Джессика почувствовала, что у нее от ужаса переворачиваются внутренности. Когда он закончил свой рассказ, в комнате повисла тяжелая тишина. Джейкоб Кьюлек закрыл свои незрячие глаза, а Эдит Метлок не отрываясь смотрела на Бишопа. Наконец старик открыл глаза и произнес:
— Они хотели умереть самым отвратительным способом. Они должны были так умереть.
Бишоп нахмурился:
— Вы думаете, на то были причины? Кьюлек кивнул:
— Для самоубийства и убийства всегда есть причины. Даже у безумцев есть свои резоны.
— Как правило, самоубийцы хотят избавиться от каких‑то неразрешимых проблем.
— Или от чьей‑то власти.
Замечание Кьюлека насторожило Бишопа — Джессика тоже говорила о смерти как о некоем освобождении, — но он был слишком опустошен, чтобы выяснять теперь этот вопрос.
— Каковы бы ни были причины, с завтрашнего дня это уже не будет иметь никакого значения. Этот дом перестанет существовать.
Они были поражены.
— Что вы имеете в виду? — с тревогой спросил Кьюлек.
— Перед тем как прийти сюда, я позвонил мисс Киркхоуп, — ответил Бишоп. — Я сказал, что в доме мы не обнаружили ничего, кроме необычайного холода, и посоветовал ей как можно быстрее привести в исполнение план уничтожения «Бичвуда». Она ответила, что в таком случае готова перенести эту дату на завтра.
— Как вы могли? — возмутилась Джессика.
— Крис, вы не представляете, что вы наделали! — вскочил Кьюлек.
— Возможно, он прав.
Джессика и ее отец с удивлением повернулись к Эдит Метлок.
— Возможно, уничтожение «Бичвуда» освободит наконец несчастные души. Думаю, что в земном мире их удерживал именно этот дом. Теперь они смогут обрести покой.
Джейкоб Кьюлек опустился в кресло, в сомнении покачав головой.
— Если бы так... — только и сказал он.

Глава 10

— Люси умерла через три дня после того, как ей исполнилось пять лет.
Бишоп произнес эти слова без эмоций, словно отстранившись от заключавшейся в них горечи. Но где‑то в глубине души боль брала свое. Это чувство с годами ослабело, но по‑прежнему не могло не приносить ему страданий. Джессика молчала. Они шли вдвоем по холодному Лондонскому парку. Взаимная враждебность, которая то пропадала, то перерастала в ожесточенность за несколько дней их знакомства, проявлялась и в том, что они старались даже держаться друг от друга на некотором отдалении. Теперь, когда он заговорил о своей дочери, Джессике хотелось сказать, чтобы он заткнулся, но не решалась.
Бишоп остановился и засмотрелся на уток, сбившихся у берега озера, — даже птицам эта унылая серая гладь казалась непривлекательной.
— Косвенной причиной смерти дочери стал ларинготрахеобронхит, — произнес он, по‑прежнему не глядя на Джессику. — Во времена моего детства это называли крупом. У нее закрылась гортань и наступило удушье. Нам пришлось долго уговаривать врача вылезти из постели и приехать — даже в такие тяжелые для нас дни большинство врачей не желали выезжать на дом. Мы звонили трижды: второй раз — угрожая, третий — умоляя. Возможно, было бы лучше, если бы он вообще не приезжал.
Джессика стояла рядом и смотрела на профиль Бишопа. Полы ее тяжелого пальто трепетали на ветру, задевая его руку.
— В ту ночь было очень холодно. Возможно, ей стало хуже от скоропалительного переезда в больницу. Два часа мы ждали: один — пока ее посмотрит дежурный врач, второй — пока он решит, что предпринять. Люси сделали трахеотомию, но у нее открылась пневмония. То ли ее ослабленный организм не перенес операции, то ли сама болезнь убила ее, мы так никогда и не узнали. Мы винили в этом и себя, и врача, который отказался сразу приехать, и больницу, но больше всего мы винили Бога. — Он горько усмехнулся. — Тогда мы с Линн, разумеется, еще верили в Бога.
— Вы теперь больше не верите? — удивленно спросила Джессика, и Бишоп посмотрел на нее.
— А вы верите, что некое высшее существо допустило бы все эти страдания? — Он кивнул в сторону высотных домов, словно город был вместилищем человеческих мук. — Линн была католичкой, но мне кажется, она отреклась от Бога еще более решительно, чем я. Наверное, так и бывает: чем больше во что‑то веришь, тем сильнее бунтуешь, когда вера исчезает. Первый год я вынужден был следить за Линн и днем и ночью, думая, что она покончит с собой. Возможно, забота о ней помогла мне выжить — не знаю. Потом она вроде бы смирилась. Она стала спокойней, но это было какое‑то обманчивое спокойствие, точно она махнула на все рукой и потеряла всякий интерес к жизни. В известном смысле это меня нервировало, но позволяло хоть что‑то делать. Я мог начать строить планы нашей дальнейшей жизни без того, чтобы она впадала в истерику. Я говорил, она слушала. Это уже было что‑то. Через несколько недель она воспрянула духом и стала снова казаться живым человеком. И тут я узнал, что она посещает спиритические сеансы. — Бишоп огляделся и показал на скамью. — Присядем? Вам не очень холодно? Джессика отрицательно покачала головой:
— Нет, нисколько.
Они сели, и Джессика придвинулась к нему поближе. Бишоп был настолько погружен в свои воспоминания, что, казалось, не замечал ее присутствия.
— Вы верили в то время в спиритизм? — спросила она.
— Что? Нет, на самом деле — нет. Да я и не задумывался об этом. Но для Линн это стало чем‑то вроде религии — это заменило ей Бога.
— Как она нашла этого спирита?
— Линн рассказала о нем одна ее подруга, вероятно, из добрых побуждений. Несколько лет назад у нее умер муж, и она, как ей казалось, поддерживала с ним общение через этого человека. Линн клялась, что он вернул ей Люси. Она утверждала, что разговаривает с дочерью Сначала я разозлился, но перемена в ней была слишком очевидной. Совершенно неожиданно ее существование снова обрело смысл. Это продолжалось довольно долго, и я должен был признать, что мои Возражения против ее посещений спирита были не вполне искренними. Она, естественно, платила ему за каждый сеанс, но не так много, чтобы я мог подозревать, будто этот спирит на ней наживается. — Бишоп цинично усмехнулся. — Но ведь именно так они и работают, не правда ли? Создается обширная клиентура, принимаются небольшие «подарки». Со временем это начинает приносить неплохие доходы.
— Они не все такие, Крис. Ради денег спиритизмом занимаются единицы. — Не желая снова вступать с ним в пререкания, Джессика подавила в себе готовое вырваться было возмущение.
— Я уверен, Джессика, что у них есть и другие причины. — Он недвусмысленно намекал на то, что любые другие причины не менее отвратительны, чем стремление к наживе, но Джессика не попалась на эту удочку. — В конце концов, — продолжал Бишоп, — Линн уговорила меня пойти на один из этих сеансов. Возможно, мне хотелось снова увидеть или услышать Люси. Мне так ее не хватало, что я готов был ухватиться за любую возможность. И первые пять минут этому спириту удавалось меня дурачить.
Это был человек средних лет, говоривший с мягким ирландским акцентом. Вообще, все его поведение отличалось какой‑то мягкостью и вместе с тем убедительностью. Подобно Эдит Метлок, он ничем не выделялся на фоне своих пациентов. Re предъявил ко мне никаких требований и даже не пытался убедить меня в подлинности своего искусства. По его словам, все зависело от меня самого. Я сам должен был решать: верить или не верить. Именно эта ненавязчивость почти убедила меня в его искренности.
Сделав несколько предварительных замечаний, он начал сеанс. В комнате царил полумрак, все присутствующие положили руки на круглый стол — примерно так я это и представлял. Он предложил всем нам прочитать небольшую молитву, и, к моему удивлению, Линн с готовностью это сделала. На сеанс собрались разные люди, в том числе и подруга Линн, познакомившая ее с этим медиумом. И вот один за другим вызывались умершие друзья или родственники присутствующих. Честно говоря, я был несколько напуган. Атмосфера в комнате казалась какой‑то... как бы вам сказать... тяжелой, наэлектризованной... Я старался убедить себя, что эта напряженность возникла сама по себе от присутствия в комнате стольких живых людей.
Когда раздался голос Люси, я оцепенел от изумления. Линн крепко сжала мою руку, и, не глядя на нее, я понял, что она плачет. Но я знал, что это были слезы счастья. Голос был слабый и далекий; казалось, он возникал непосредственно из воздуха. Детский голос, но он мог принадлежать любому ребенку. Верить меня заставляло именно то, о чем девочка говорила. Она была рада, что я наконец пришел. Она очень скучала обо мне, но теперь была счастлива. Когда она умирала, говорила она, то испытывала только печаль и никакой боли, а затем огромную радость. В том мире, где она теперь обитает, у нее появилось много друзей, но ее огорчает, что мы, ее мама и папа, несчастны. У меня навернулись на глаза слезы. Но вдруг я почувствовал, что все происходящее неправдоподобно. Когда Люси умерла, ей было всего пять лет, а здесь, судя по стилю речи, говорил кто‑то постарше. Когда очень хочется верить, можно убедить себя, что «по ту сторону» так и бывает: там обретается мудрость, недоступная в годы земного существования. Однако я не был склонен легко с этим согласиться. Но когда она заговорила о том, что было известно только нам троим — мне, Люси и ее матери, — я был совершенно сбит с толку. И тут они допустили первую оплошность. Голос напомнил мне о том, как однажды, когда Линн ушла за покупками, мы с Люси устроили в гостиной шумную возню. В суматохе любимая фарфоровая статуэтка Линн нечаянно разбилась. Она изображала куртизанку восемнадцатого века, хотя, думаю, это была всего лишь копия, не представлявшая особой ценности. Но Линн так ее любила, что мы запаниковали. У статуэтки отвалилась голова, и следующие полчаса я старательно приклеивал ее на место. Линн ничего не заметила, пока не стала однажды вытирать с нее пыль. Голова тут же отвалилась. К несчастью, мы с Люси были в это время в гостиной и страшно перепугались, когда вернувшись увидели лицо Линн. Но я взял вину на себя, тем дело и кончилось. Пока об этом не напомнил смеющийся детский голос в этой комнате.
Разумеется, подобные обыденные происшествия часто рассказываются на сеансах умершими. Не это ли делает их такими правдоподобными? Какие‑то незначительные события, не известные никому, кроме вас. Да... так. Все это было бы прекрасно, если бы они не допустили один промах. Статуэтку разбила Люси, а не я. Я просто взял вину на себя, потому что Люси думала, что получит за это взбучку. Конечно, Линн не стала бы ее наказывать, ведь это было случайностью. Но таковы дети.
Поэтому мои подозрения усилились. Медиум, несомненно, слышал от кого‑то эту историю. От кого? От Линн? Возможно, она рассказала ему этот случай в одно из своих посещений. Или от ее подруги — той женщины, которая впервые привела Линн сюда. Если так, то у нее, конечно, не было дурного умысла. Как я уже говорил, ирландец был мягким, располагающим к себе собеседником. Он мог выведать о нас очень многое.
Некоторое время я участвовал в этом спектакле, притворяясь, что всему верю, и ждал следующей оплошности медиума. И он, разумеется, совершил ее. Глупейшую, просто смехотворную! Я думаю, они приняли меня за очередного простачка, которого можно обвести вокруг пальца, поскольку я своим поведением усыпил их бдительность. Откуда‑то из‑за спины медиума возникла туманная дымка. Она находилась в дальнем конце комнаты, над левым плечом медиума, откуда нам с Линн было все хорошо видно. В этой дымке стало появляться какое‑то смутное, нечетко очерченное изображение. Лицо то расплывалось в полумраке, то делалось резче. Через несколько секунд мы узнали Люси. Ее черты, ее выражение, но что‑то было не так. Я понял, в чем дело, и это было так нелепо, что не будь я так зол, то расхохотался бы вслух. Видите ли, волосы у нее были зачесаны не в ту сторону. Они проецировали фотографию Люси на небольшой экран, установленный перед проектором. Края экрана были тщательно замаскированы, а дымка служила дополнительным прикрытием.
Поняв, как это делается, я вышел из себя, бросился в эту дымку, исходившую из маленькой трубки в стене, и стукнул кулаком по экрану. Он находился в нише, которая при включенном свете закрывалась панелью, и был сделан из чего‑то вроде черного плексигласа. Я его разбил.
Бишоп наклонился, положив локти на колени, и уставился на гравиевую дорожку.
— Иногда я спрашиваю себя, что было бы, не вмешайся я тогда. Может быть, Линн не сошла бы с ума. — При воспоминаниях о последствиях своего поступка Крис горько усмехнулся. — Как вы, должно быть, догадываетесь, сеанс кончился шумным скандалом. Медиум орал на меня, причем его ирландский акцент стал еще сильнее. Подруга Линн забилась в истерике, тогда как сама Линн сильно побледнела и словно застыла. Остальные были на разных стадиях шока или возмущения. Я до сих пор не знаю, на кого они больше злились — на меня или на ирландца.
Я не стал утруждать себя поисками спрятанного микрофона, из которого доносился детский голос: я насмотрелся на все это предостаточно. Медиум надвигался на меня с красным, едва не лопающимся от злости лицом. Я успокоил его хорошим пинком, схватил Линн за руку и выбрался оттуда. Три дня после этого она не произносила ни слова. А затем сломалась. Понимаете, ее последняя надежда рухнула. Как если бы Люси умерла дважды.
— Боже, наверное, для нее это было ужасно, Крис. Для вас обоих. — Джессика тоже наклонилась вперед.
— Несколько месяцев я наблюдал, как Линн все глубже и глубже погружалась в себя, и просто не мог до нее достучаться. По‑видимому, она во всем обвиняла меня. В конце концов я повел ее к психиатру, и он объяснил, что для Линн я стал почти убийцей Люси. В ее смятенном сознании сложилось представление, что я снова отобрал у нее дочь. Я не верил ему, не мог поверить. Мы с Линн всегда были так близки. Если она страдала, то страдал и я; если я был счастлив, то и она была счастлива. Люси стала для нас как бы олицетворением этой близости, ее результатом. И получалось так, что с ее смертью наши узы разорвались. До того как я вынужден был поместить Линн в клинику, она дважды пыталась покончить с собой. А однажды хотела убить меня...
Джессика вздрогнула — не от холода — и порывисто прикоснулась к его руке. Он откинулся на спинку скамьи, словно желая стряхнуть ее руку, и она быстро ее убрала.
— Первый раз она приняла таблетки снотворного, второй — пыталась вскрыть себе вены. В обоих случаях мне удалось вовремя доставить ее в больницу, но я понимал, что однажды не успею. После второй попытки она буквально возненавидела меня. Она хотела быть с Люси, а я ее не пускал. Проснувшись как‑то среди ночи, я увидел, что она стоит надо мной с ножом. Не знаю, почему она не убила меня, пока я спал. Возможно, в глубине души Линн не хотела делать этого. Но мое пробуждение сработало как пусковой механизм. Я еле успел увернуться. Нож вошел в подушку, и мне пришлось сильно ударить жену, чтобы заставить ее выпустить нож из рук. После этого у меня не осталось выбора: я должен был отдать ее под чей‑то присмотр. Я не мог следить за ней непрерывно.
Бишоп умолк, и оттого, что он избегал смотреть на Джессику, она подумала, что он жалеет, что рассказал ей все это. По‑видимому, он еще никому никогда об этом не говорил.
— Это произошло шесть, нет, семь лет назад, — сказал он наконец.
— И Линн все еще?.. — Она запнулась, не решаясь произнести это слово, чтобы не обидеть его.
— В психиатрической клинике? Да, в частной. Не самой лучшей, конечно, а в такой, которую я могу себе позволить. Владельцы этого заведения называют его «Дом отдыха для душевно дезориентированных». Там не столько лечат, сколько пытаются облегчить страдания. Да, она все еще там, и, насколько я могу судить, ее состояние не улучшается. Скорее наоборот. Я стараюсь навещать ее как можно чаще, но она теперь даже не узнает меня. Мне сказали, что Линн воздвигла вокруг себя защитную стену, а я представляю для нее величайшую угрозу, поэтому она вычеркнула меня из своего сознания.
— Пусть мое признание покажется вам неуместным, Крис, но я вам очень сочувствую. Эти годы были для вас настоящим адом. Теперь понимаю, почему вы так ненавидите спиритов.
К удивлению Джессики, Бишоп взял ее за руку. — Я отнюдь не ненавижу их, Джессика. Да, к шарлатанам я питаю отвращение, но я обнаружил, что многие совершенно искренни, хотя и заблуждаются. — Он пожал плечами и отпустил ее руку. — Этот первый, ирландец, был жалким дилетантом по сравнению с теми, кого я узнал впоследствии. Они превратили это занятие в настоящее искусство. Вам известно, что в Америке есть магазин, где можно купить спиритические чудеса? Пару долларов за вращающийся стол, чуть больше — за призрак, вещающий на разные голоса. У них имеются даже контейнеры с эктоплазмой. На волне интереса к мистике спиритизм превратился в большой бизнес. Людей волнует то, что находится по ту сторону обыденной жизни, и масса дельцов готова удовлетворить эту потребность. Поймите меня правильно — я вовсе не веду с ними непримиримую борьбу. Сначала я был готов разоблачать любую группу и любого спирита, в мошенничестве которых был убежден. И в большинстве случаев справлялся с этим весьма успешно. Когда наблюдаешь за ними скептически, грубость их трюков сразу бросается в глаза. Но порой я бывал озадачен и даже заинтригован. Я начал более глубоко изучать мистицизм, стараясь оставаться беспристрастным. Я обнаружил в этой области немало такого, чему можно найти объяснение, спустившись с облаков на землю. С помощью научной, основанной на фактах аргументации, если угодно. Конечно, остается очень много необъяснимого, но мы постепенно находим ответы, медленно продвигаясь к истине.
— Именно этим занимается институт моего отца.
— Я знаю, Джессика. Поэтому и хотелось поговорить... Я был очень груб с вами, Джейкобом и Эдит Метлок. Мне казалось, вы раздуваете эти события, придавая им смысл, соответствующий вашему образу мышления. Это что‑то вроде наваждения. В своих исследованиях я неоднократно с этим сталкивался. — Предупреждая возражения, Бишоп приложил палец к ее губам. — Я верю тому, что вы рассказывали об этом человеке по имени Прижляк. Возможно, он и в самом деле на что‑то наткнулся. Возможно, он действительно открыл, что зло являет собой самостоятельную физическую силу, и пытался найти пути применения этой силы. Но со смертью Прижляка и его ненормальных последователей все кончилось. Неужели вы этого не понимаете?
Джессика глубоко вздохнула:
— Теперь я уже не уверена. Возможно, на меня сильно повлиял отец. Он очень хорошо знал этого человека. Их духовные устремления были так похожи, так необычны. Как бы то ни было, слепота усилила экстрасенсорные способности отца, хотя это его тайна, в которую он никого не посвящает.
— Даже вас?
Она покачала головой:
— Он сделает это, когда придет время. — Джессика загадочно усмехнулась. — Он считает себя первопроходцем, который не имеет права вести за собой других, пока не разведает верный путь. Его очень беспокоит, что Прижляк обогнал его на этом пути.
— В своих изысканиях я встречал немало людей, подобных Прижляку. Но они, безусловно, не были такими экстремистами, как он, хотя всем им был присущ тот же фанатизм, которым, как вы говорите, отличался этот человек. А это ведь как болезнь, Джессика, и она распространяется. Я сам едва не заразился ей, дав сбить себя с толку в определенных ситуациях.
— Но вы всегда готовы повесить ярлык «необъяснимый феномен» и закрыть на него глаза. — В ее словах звучал не столько сарказм, сколько какая‑то безысходность.
— Да. Временно. Как с НЛО: их объяснение — это всего лишь вопрос времени.
Она кивнула в знак согласия:
— Конечно, Крис. Возможно, даже хорошо, что такой скептик, как вы, внедрился в эту область; мы все, наверное, слишком преданно относимся к своему делу. И все‑таки мне кажется, что увиденное в этом доме потрясло вас больше, чем вы признаете. Посоветовав немедленно уничтожить «Бичвуд», вы, возможно, тем самым нашли способ избавиться от своих собственных призраков.
Он ничего не ответил; истина пока оставалась неясной и для него самого.
— Если бы я во все это поверил, то лишился бы средств к существованию.
Она улыбнулась:
— Спасибо за ваш рассказ, Крис. Понимаю, что это было нелегко.
Бишоп усмехнулся:
— Нелегко. Но это помогло. Полезно поговорить с кем‑нибудь после того, когда столько лет носишь это в себе. — Он встал и посмотрел на Джессику сверху вниз. — Передайте вашему отцу, что я очень сожалею, ладно? Меня ничуть не радует, что все так внезапно оборвалось. Но все же я считаю, что это к лучшему. В самом деле.
— Мы вам так и не заплатили.
— За полдня работы? Не будем об этом.
Он повернулся, чтобы уйти, но Джессика остановила его вопросом:
— Мы еще увидимся?
— Надеюсь, — ответил он, заметно смутившись.
Джессика долго смотрела ему вслед, пока он шел к воротам парка, выходящим на Бейкер‑стрит. Затем открыла сумку и достала сигарету. Глубоко затянулась. Странный он человек, глубокий. Теперь, когда она поняла, откуда идет его жизненный скепсис, ее негодование улетучилось. Она чувствовала, что хотела бы ему помочь. Стремилась помочь отцу избавиться от неотступных мыслей о Прижляке. Жаждала, чтобы все это действительно поскорее кончилось, но, как и Джейкоб, почему‑то знала, что это еще далеко не конец.
Ее мысли прервал пронзительный крик утки, ожесточенно сражавшейся за промокший кусок хлеба, брошенный в озеро какой‑то старушкой. Джессика встала со скамьи и плотно запахнула пальто, спасаясь от промозглой сырости. Затушила на гравиевой дорожке едва раскуренную сигарету и бросила ее в урну. Глубоко засунув руки в карманы, Джессика медленно пошла к выходу из парка.
Бригада рабочих из компании, занимающейся сносом зданий, уже прибыла. Стены «Бичвуда» были мгновенно разрушены машинами, а довершили дело тяжелые кувалды, которыми с наслаждением размахивали рабочие. Удивленные внезапным нападением на частную собственность, соседи собрались поглазеть, и те из них, кто знал историю этого дома, были довольны, что его сровняют с землей. За два дня «Бичвуд» был превращен в груду обломков, которая пролегла уродливым шрамом между домами на Уиллоу‑роуд. Зияние этого шрама скрадывалось только с наступлением сумерек. Чтобы не допустить на участок любопытных, особенно детей, вокруг дома возвели грубый деревянный забор. Развалины представляли немалую опасность, поскольку нижний этаж не провалился целиком в подвал: остались небольшие отверстия, в которые кто‑нибудь мог упасть.
Тени под грудами обломков словно приветствовали ночь, сливались с нею, уплотнялись, и подвальная тьма выползала из отверстий наружу, словно живое дышащее существо.

Часть вторая

Призри на завет Твой; ибо наполнились все мрачные места земли жилищами насилия.
Псалтырь, 74:20

Глава 11

«Гранада» мягко затормозила, и главный инспектор Пек из сыскной полиции присвистнул от удивления.
— Смахивает на конец света, — заметил он, и его шофер фыркнул в ответ. Пек выбрался из машины и осмотрел место происшествия. В воздухе еще стоял запах гари; все углубления на Уиллоу‑роуд заполнила вода, образовав небольшие сверкающие озерца. Пожарные заливали остатки трех уничтоженных огнем домов, и громоздкие кузова их ярко‑красных машин бесцеремонно разрушали унылую серость улицы. Неподалеку стояла машина «Скорой помощи» с открытыми настежь задними дверцами, готовая в любую минуту принять очередного пострадавшего. Человек в синей форме отделался от возбужденно гудящей толпы и быстро зашагал навстречу Пеку.
— Главный инспектор Пек? Мне сообщили, что вы едете, — сказал он, взяв под козырек.
Пек ответил на приветствие небрежным кивком.
— А вы, должно быть, инспектор Росс?
— Так точно, сэр. У нас тут чертовская заваруха. — И он мотнул головой, показывая на картину разрушений.
— Вижу. Первым делом вам следовало очистить улицу от тех, кто не имеет прямого отношения к событиям прошлой ночи.
— Как раз собираемся этим заняться. Беда в том, что половина из них имеет к этому отношение.
Пек удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Росс подозвал сержанта:
— Прикажите всем разойтись, Том. Показания будем брать у каждого на дому. И уберите подальше журналистов; заявление для прессы сделаем позднее. Я думал, что вы выставили посты, чтобы не допускать на улицу посторонних.
— Выставили. Но от них мало толку.
— Ладно, свяжитесь с участком, пусть пришлют заграждения. И скажите, что нам не хватает людей. Гражданских сейчас же убрать. Немедленно.
Сержант повернулся на каблуках и начал зычно выкрикивать приказания, не делая различий между своими подчиненными и обычными гражданами. Росс посмотрел на Пека.
— Отлично, инспектор, а теперь давайте посидим в машине и спокойно все обсудим, — сказал Пек.
Оказавшись в машине, Пек сразу закурил и приоткрыл боковое окно, чтобы выходил дым.
— Итак, рассказывайте, — сказал он, с тревогой посматривая по сторонам.
Инспектор положил фуражку на колени.
— Первым сигналом об опасности было переданное по радио сообщение одного из полицейских, патрулировавших на этой улице. Это был Посгейт, он проводил надзор вместе с констеблем Хиксом.
— Надзор?
— Ну, не совсем. Но и не обычное патрулирование. Вы слышали о происходивших здесь в последнее время странных событиях?
Пек пробурчал что‑то в ответ, и Росс принял это за подтверждение.
— Местные жители потребовали какой‑то защиты. Мы обеспечили патрулирование, чтобы они знали, что мы начеку, но, по правде говоря, никто из нас не ожидал, что тут произойдет что‑нибудь еще.
— Похоже, что вы ошибались. Продолжайте.
Инспектор неловко заерзал на сиденье.
— Наш патруль доложил, что в тупике кого‑то избивают или грабят.
— В котором часу?
— Примерно в полдвенадцатого. Посгейт и Хикс подошли, чтобы разобраться, но вышло так, что разобрались с ними.
— Сколько их было?
— Трое. Юнцы. Двое белых и негр.
— И они отделали ваших полицейских?
— Это были отъявленные подонки, сэр.
Пек спрятал улыбку, затянувшись сигаретой.
— И это была не драка, — серьезно добавил Росс.
— Вот как?
— Да. Это было изнасилование.
— Прямо на улице?
— Да, сэр, на улице. Они и не подумали оттащить жертву в какое‑нибудь укрытие. Но это еще не самое странное.
— Вы меня удивляете.
— Жертвой был мужчина.
Пек недоверчиво посмотрел на инспектора.
— Я поражен, — только и сказал он.
Росс испытывал мрачное удовлетворение оттого, что ему удалось чем‑то пронять своего начальника.
— Его фамилия Скитс. Молодой, довольно мерзкий тип. Живет на этой улице. Видимо, возвращался из паба.
— В следующий раз будет брать такси. А как ваши парни? Сильно им досталось?
— Хиксу сломали челюсть. Почти все зубы выбили. Пока подоспела подмога, эти подонки сломали Посгейту обе руки и уже принялись за ноги.
Пек выпустил тонкую струйку сквозь плотно сжатые губы.
— Подлые суки, — процедил он.
Росс не сумел в полной мере оценить сарказма старшего офицера.
— В них не было ничего женоподобного, в этих троих. Я знаю, сам их допрашивал, когда они были доставлены в участок.
— И не заметили никаких отклонений?
— Они были сильно избиты — оказали сопротивление при аресте.
— Держу пари. — Пека забавляло растущее негодование инспектора. — Ладно, Росс, я не собираюсь обвинять ваших парней в том, что они проучили этих подонков. Вам удалось что‑нибудь из них вытянуть?
— Нет. Как зомби, все трое. Ни слова за всю ночь.
— А что потерпевший?
— Мои люди нашли его при попытке незаметно улизнуть домой. Он утверждает, что эти трое молодчиков сидели на тротуаре и ждали, пока кто‑нибудь подойдет. Они, скорее всего, нездешние. Он никогда их раньше не видел.
— Хорошо. Я уже получил об этом представление. Что еще? — Пек кивнул на тлеющие дома. — Помимо очевидного, разумеется.
— Примерно в полвторого ночи мы получили сообщение, что какой‑то неизвестный проник в дом номер... — Росс достал из нагрудного кармана блокнот и мгновенно открыл его на нужной странице. — Номер 33. Звонила миссис Джек Кимбл. Пока мои парни туда добрались, ее муж уже справился с проблемой.
— Не заставляйте меня гадать.
— У Кимблов пятнадцатилетняя дочь. Она спит в комнате, окна которой выходят на улицу. В ее спальню вломился мужчина.
— Никак еще одно изнасилование? — с омерзением спросил Пек.
— Так точно, сэр. Злоумышленник жил напротив Кимблов. Его звали Эрик Чаннинг.
— Звали?
— Да. Его уже нет в живых.
— Этот... как бишь его, Кимбл? Учинил над ним самосуд?
— Чтобы добраться до окна спальни этой девушки, Чаннинг воспользовался приставной лестницей. Он даже не потрудился открыть окно — пробил стекло головой и набросился на нее. Пока миссис Кимбл нам звонила, мистер Кимбл занимался тем, что отправлял кандидата в насильники туда, откуда он пришел. При падении Чаннинг сломал себе шею.
— "Возлюби ближнего своего", да? За этим Кимблом ничего такого не водится? Он состоит на учете в полиции?
— Нет. Просто слишком остро реагирует, вот и все.
— Будем надеяться, что суд отреагирует не так остро. Что еще?
— Ну а где‑то около трех началось настоящее светопреставление, как будто этих двух инцидентов оказалось мало. Начался пожар.
— Причина?
— Сперва загорелось на одной половине, затем огонь перекинулся на примыкающий дом. Мы думаем, что ближайший к ним дом загорелся от искр.
— Да, но как начался пожар?
Росс тяжело вздохнул и снова заглянул в свой блокнот, чтобы уточнить имя. Тревогу поднял некий Роналд Кларксон, бывший бизнесмен. Он проснулся от запаха паленого. Это горела его жена, сидевшая на полу спальни. Она облила себя керосином. Кровать тоже была облита. Ему повезло: он еле успел выскочить.
Пек от удивления вытаращил глаза. От его сарказма не осталось и следа.
Росс продолжал, не без удовольствия поглядывая на лицо главного инспектора:
— К тому времени, когда прибыли пожарные, дом сгорел дотла, и примыкающую к нему половину спасти было невозможно. Дом напротив горел вовсю, но им удалось взять огонь под контроль, прежде чем он полностью охватил здание. Этой ночью здесь было восемь машин; казалось, что повторяется немецкая бомбежка времен войны.
— Еще кто‑нибудь погиб — кроме жены Кларксона?
— Нет. К счастью, все успели спастись благодаря тому, что Кларксон вовремя поднял тревогу.
— Он дал какие‑нибудь показания по поводу ее поступка? Ее самосожжения?
— Он сказал, что у жены в последнее время была депрессия. Пек презрительно фыркнул:
— Депрессия! Черт возьми!
— И еще одно.
— Шутите!
— Ничуть. Впрочем, это не так страшно. На рассвете, когда пожарные еще боролись с пламенем, а я носился вокруг как безумный, чтобы выяснить, что происходит, к одному из моих полицейских подошел какой‑то человек и попросил, чтобы его арестовали.
— Это, должно быть, приятно вас удивило. Кто же это был — еще один псих?
— Не похоже. Его зовут Бруэр. Живет; в доме номер 9.
— И что же?
— Он боялся, что сделает что‑нибудь со своей семьей. Полицейский пошел вместе с ним к нему домой и обнаружил жену и детей Бруэра связанными и запертыми в шкафу.
— И вы утверждаете, что он не псих?
— Я разговаривал с ним. Вполне благонамеренный обыватель, до смерти перепуганный своими собственными выходками. Он не мог объяснить, почему это сделал. Но хотел, чтобы его изолировали и он не смог причинить им вреда. Вот чего он боялся.
— Надеюсь, вы уважили его просьбу?
— Само собой. Сейчас он в камере, но, когда все уладится, мы отправим его в больницу.
— Хорошо, только сначала я с ним поговорю. Это все?
— Насколько мне известно. Как я уже сказал, мы проверяем все дома.
— И все же, что за безумие охватило эту улицу, инспектор?
— До недавнего времени это был обычный спокойный район. Все началось год назад.
— Вы имеете в виду то групповое самоубийство?
— Да сэр. Этот дом — он назывался «Бичвуд» — только вчера снесли.
— Почему?
— Как я выяснил, владелице этот дом просто осточертел. Он всегда пустовал, агенты не могли его продать.
— Возможно, обитавшие в нем духи мстят за разрушение. Росс внимательно посмотрел на Пека.
— На днях там произошли довольно странные события. Некто по имени Кьюлек сообщил нам, что он будет проводить в этом доме сеанс или что‑то в этом роде. Мы проверили, есть ли у него разрешение от владелицы.
— Так значит, там действительно водились призраки? — Пек с сомнением покачал головой.
— Не знаю. Зато в подвале обнаружили голую женщину. Это была сиделка, которая, как выяснилось, прикончила своего хозяина — старика с этой улицы, — за которым она ухаживала уже много лет.
— Да, я слышал об этом. Но ничего не знал о сеансе.
— Я не уверен, что это был именно сеанс. Знаю, что там присутствовал какой‑то эксперт по привидениям.
— Ясно. Надо будет поговорить с этим Кьюлеком и прочими, кто был там вместе с ним.
— Неужели вы думаете, что это имеет какое‑то отношение к привидениям? — Росс был удивлен.
— Увольте, инспектор. С другой стороны, не думаю, что это имеет какое‑то отношение к качеству питьевой воды. Я считаю, самое время собирать факты и пытаться их осмыслить. В противном случае скоро здесь не с кем будет поговорить: все либо перемрут, либо окажутся в психушке.
Резкий стук в окно заставил обоих обернуться. Над ним склонилось старушечье грубое лицо. Стук повторился.
— Кто здесь главный? — проскрипела женщина, глядя прямо на Пека.
— Чем могу служить, мадам? — спросил инспектор, приспустив стекло.
— Куда подевался мой чертов пес? — спросила старуха, и Пек обрадовался, увидев, что к ним спешит тот самый сержант, с которым недавно разговаривал Росс.
— Простите, мадам, но если... — начал Пек.
— Как сквозь землю провалился! Всю ночь его не было. Почему вы просиживаете тут свою задницу, вместо того чтобы искать его?
— Сообщите подробности сержанту. Я уверен, что он поможет найти вашу собаку, — учтиво ответил Пек. И вздохнул с облегчением, когда полицейский увел вздорную старуху под руку. — Такое бедствие, а она лезет со своим дурацким псом!
Инспектор Росс удивленно покачал головой.
— Виноват, сэр. — Сержант снова подошел к окошку машины.
— В чем дело, Том? — спросил Росс.
— Я просто подумал, что вас это заинтересует. Насчет собак.
Пек красноречиво закатил глаза.
— Сэр, возможно, это пустяки, но жалоба этой пожилой леди уже пятая за сегодняшнее утро. Это пятое домашнее животное, пропавшее за ночь. Похоже, они все разбежались.
На брошенный в упор взгляд Пека Россу оставалось только пожать плечами.

Глава 12

Мирная кентская пустошь, по которой ехал Бишоп, помогла ему привести в порядок расстроенные мысли. В воздухе повеяло весной, и эта неожиданная перемена погоды оживила унылое однообразие сельского пейзажа. Несмотря на ощутимый мороз, можно было подумать, что времена года перепутали свой обычный порядок. Бишоп старался держаться окольных дорог, которые быстрее привели бы его к пункту назначения, но и они были переполнены транспортом. Он хотел спокойно все обдумать.
Безумие на Уиллоу‑роуд продолжалось; более того, оно набирало силу. Вчера ему нанесли визит двое из уголовного розыска, и битых два часа донимали его расспросами о «Бичвуде» и причинах, побудивших обследовать этот дом. Он рассказал им все, что знал: об опасениях Джейкоба Кьюлека, о своей собственной решимости доказать, что в этом доме нет никаких привидений, о неожиданном столкновении с голой женщиной, скрывавшейся в подвале. Умолчал только о пережитой им галлюцинации. Полицейских явно не удовлетворил его рассказ, и, уходя, они довольно грубо сообщили, что через день‑другой ему придется дать официальные показания и что главный инспектор Пек весьма заинтересован этой историей.
Сначала Бишоп хотел позвонить Джейкобу Кьюлеку и Джессике, но что‑то его остановило. В какую‑то минуту он вдруг понял, что все это смертельно ему надоело и лучше держаться от этого дела в стороне. В то же время ему хотелось снова встретиться с Джессикой, и это желание приводило его в замешательство. После завершения обследования «Бичвуда» их взаимная враждебность заметно ослабела. Накануне в парке все его негодование по поводу убеждений Джессики рассеялось, и он смог посмотреть на нее просто как на привлекательную женщину. Но Бишоп старался противиться ее очарованию — обязан был противиться.
Внимательно следя за мелькающими вдоль дороги вывесками, Бишоп ощутил легкое покалывание в желудке. Пора перекусить. Он взглянул на часы, прикидывая, сколько осталось ехать до места. Отлично, времени еще полно. Он должен явиться туда не раньше трех. Телефонный звонок раздался сразу после ухода двух детективов; человек на другом конце провода назвал себя Ричардом Браверманом. Бишопа ему рекомендовал какой‑то приятель, и Браверман захотел нанять его как исследователя‑парапсихолога для осмотра дома в Робертсбридже, графство Суссекс.
Услышав, что Бишоп готов приступить к обследованию уже на следующий день, новый клиент обрадовался. Уточнив местонахождение дома, Бишоп не стал задавать никаких вопросов, касающихся предстоящей «охоты»: он предпочитал знакомиться с обстановкой на месте. Бишоп воспринял этот заказ с удовольствием — ему хотелось снова погрузиться в работу. Вчера вечером он навещал Линн в психиатрической клинике и, как всегда, вернулся оттуда в подавленном состоянии. Она все больше замыкалась в себе — на этот раз даже не стала на него смотреть. Закрыла глаза руками и не убирала, пока он не ушел.
Его дурное настроение несколько развеяла весенняя ясность наступившего дня и предвкушение новой работы. Он притормозил возле паба, неожиданно показавшегося слева.
Через час Бишоп снова выехал на дорогу, заметно повеселев после сытной трапезы. Добравшись до Робертсбриджа, он спросил, где находится дом Бравермана, и его направили на узкую боковую дорогу, пересекающую железнодорожное полотно и круто забирающую вверх. На вершине холма скромный полустертый указатель, почти полностью скрытый живой изгородью, неохотно признал, что «Два Кольца» расположены в тупичке, отходящем от главной дороги. «Два Кольца» — именно так назвал этот дом Браверман по телефону. Бишоп вырулил на изрытую колеями проселочную дорогу и не без удовольствия проехал по ухабам и рытвинам; такая езда превращала вождение автомобиля в нелегкую задачу. Едва увидев дом, он сразу понял причину его необычного названия. Дом представлял собой перестроенную хмелесушилку, точнее, две хмелесушилки. Два круглых строения были соединены конструкцией более привычной формы, по всей видимости служившей когда‑то амбаром. Перестройка была современной и очень тщательной; оригинальность формы радовала глаз. За домом простирались зеленеющие поля, великолепие которых скрадывала зима. Границы полей выделялись темно‑зелеными полосами. Бишоп проехал в широкий внутренний двор, протянувшийся во всю длину прямоугольного здания; башни хмелесушилок располагались прямо на газонах, переходивших чуть поодаль неухоженный пустырь. Подходя к двери, Бишоп уже знал, что «изгнание» предполагаемых духов будет успешным — подобные крупномасштабные конструктивные переделки часто приводят к странным поскрипываниям и постукиваниям, возникающим вследствие соединения старых и новых материалов, но обычно приписываемых владельцами неким обиженным духам. Он позвонил в огромный медный звонок и прислушался.
Никто не подошел. Он позвонил еще раз.
Кажется, какое‑то движение? Нет, не отвечают. Он снова позвонил.
Бишоп постучал в дверь:
— Эй, есть кто‑нибудь?
«Только мы, духи», — подумал он про себя.
Он повернул ручку и толкнул дверь. Она легко подалась.
— Добрый день! Мистер Браверман! Есть тут кто‑нибудь? — Войдя в длинную галерею, Бишоп с любопытством осмотрелся. Свет, льющийся из множества окон, играл на великолепном, гладко отполированном ореховом полу, отбрасывая зайчики на темные, затянутые гобеленом стены. Небрежно расставленная вдоль коридора мебель явно была антикварной и представляла немалую ценность, а несколько ковров приглушали ощущение неуютной пустоты, которую мог вызвать сверкающий пол. Справа от себя он увидел пару двойных дверей, ведущих в круглые части здания. Стараясь не наступать на ковры, чтобы не испачкать их изысканные узоры, Бишоп подошел к ближайшей двери и, постучав, приоткрыл ее. Огромный дубовый стол повторял круглую форму комнаты. Широкая балка, выступающая из изогнутой стены, играла роль каминной полки над заполненным дровами, но незажженным камином. Над полкой висел небольшой портрет, и человек, изображенный на нем, показался Бишопу знакомым. Пол покрывал темно‑коричневый ковер с толстым эластичным ворсом.
— Мистер Браверман! Вы дома?
Какой‑то шорох за спиной заставил Бишопа обернуться. Он бросил взгляд на верхнюю галерею.
— Мистер Браверман?
Ни звука. Затем какой‑то глухой удар. Там кто‑то был.
— Мистер Браверман, это Крис Бишоп. Вы мне вчера звонили. Никакого ответа. Он подошел к лестнице. Движение наверху повторилось.
Бишоп поставил ногу на первую ступеньку.
Джессика спустилась по лестнице в холл института.
— Мистер Ферьер? — обратилась она к невысокому человеку в очках. — Я Джессика Кьюлек.
Человечек вскочил на ноги и нервно завертел своей шляпой, как штурвалом. На его лице мелькнула улыбка, но тут же исчезла. Весь его плащ был усеян темными пятнышками, как будто перед самым входом в институт он попал под дождь.
— Боюсь, что мой отец не сможет вас сегодня принять, — сказала Джессика, давно привыкшая к беспокойному поведению посетителей, впервые оказавшихся в институте. — В последнее время мы были довольно... заняты, и у нас накопилась масса дел. Вы сказали, что состоите в Метафизическом исследовательском обществе?
Ферьер кивнул:
— Да, и мне очень важно встретиться с Джейкобом Кьюлеком. — Голос у него был пронзительный и тонкий. — Нельзя ли уделить мне десять минут? Не больше.
— Вы можете вкратце изложить суть дела?
— Боюсь, что нет, — резко ответил человечек, но спохватился и добавил извиняющимся тоном: — Это конфиденциально.
Поняв по лицу Джессики, что она останется непреклонна, Ферьер быстро подошел к ней, бросая тревожные взгляды на секретаршу. Девица разговаривала с кем‑то по телефону, но он на всякий случай понизил голос до шепота:
— Это касается Бориса Прижляка.
Джессика оторопела:
— Что вам известно о Прижляке?
— Это конфиденциально, — повторил Ферьер. — Об этом я могу сказать только вашему отцу.
Почувствовав смутное беспокойство, Джессика колебалась. Тут действительно могло оказаться что‑то важное.
— Хорошо. Только десять минут, мистер Ферьер.
Джессика провела коротышку наверх, в кабинет отца. Из‑за двери доносился приглушенный голос Джейкоба Кьюлека. Слепец выключил диктофон и поднял голову.
— Да, Джессика? — отозвался Кьюлек, узнав ее стук, ее походку и ощутив ее присутствие.
— К тебе мистер Ферьер. Я уже упоминала о его визите.
— Да, да, из Метафизического исследовательского общества, не так ли?
Человечек странно притих, и Джессике пришлось ответить вместо него:
— Да, отец. Я объяснила, что ты очень занят, но мистер Ферьер утверждает, что дело касается Бориса Прижляка. Я подумала, что здесь может быть что‑нибудь важное.
— Прижляк? У вас есть какая‑то информация?
Ферьер прокашлялся.
— Да, но, как я уже объяснил мисс Кьюлек, это строго конфиденциально.
— Моя дочь, мистер Ферьер, является моим личным ассистентом. Кроме того, она заменяет мне глаза.
— Все равно, я хотел бы...
— Джессика, мистер Ферьер, вероятно, не откажется от кофе. Не могла бы ты?..
— Отец, мне кажется...
— Черный кофе, мисс Кьюлек, если можно. — Ферьер натянуто улыбнулся Джессике, сверкнув стеклами очков, за которыми внезапно стало не видно глаз. Ее беспокойство усилилось.
— Я тоже буду кофе, Джессика. — Голос отца звучал спокойно и твердо, и она поняла, что возражать бесполезно. Выйдя из кабинета, Джессика быстро зашагала по коридору — она не собиралась оставлять Джейкоба наедине с этим нервным типом ни на минуту больше, чем было условлено. Поравнявшись с дверью своего кабинета, она замедлила шаги и решила туда зайти. Подошла к телефону и сняла трубку.
Анна открыла дверь и приветливо улыбнулась двум дамам, стоявшим у порога. Она видела их впервые, но сияла так, точно это были ее старые знакомые.
— Слушаю вас, — сказала она, слегка поклонившись.
— Нам надо повидать мисс Киркхоуп, — сказала та, что была повыше, и улыбнулась в ответ.
Широкое лицо экономки сморщилось в гримаске сожаления.
— Я, право, не знаю...
— Передайте, что это касается ее брата Доминика, — резко, без улыбки объяснила вторая.
Анна была слишком вежлива, чтобы закрыть дверь перед носом гостей, и когда она через минуту вернулась, дамы уже были в холле. Если она и удивилась, то не подала виду.
— Мисс Киркхоуп сейчас вас примет. Подождите, пожалуйста, здесь. — Предложив следовать за ней, Анна провела их в комнату для посетителей. Дамы расположились на диване, причем высокая не переставала приветливо улыбаться, а низкорослая с непроницаемым видом изучала обстановку.
— Одну минутку, пожалуйста. Мисс Киркхоуп сейчас спустится. — Анна поклонилась и вышла из комнаты.
Прежде чем появилась Агнес Киркхоуп, прошло целых пять минут — она настояла, чтобы закончить партию в рамми, которую они с Анной затеяли на кухне. Хотя во всем остальном от филиппинки было мало пользы, она обладала сверхъестественной способностью открывать черные двойки, и мисс Киркхоуп решила во что бы то ни стало отыграть проигранные сегодня пять фунтов. До победы оставалась всего одна карта, и она громко застонала, когда Анна стукнула по столу и показала хозяйке неизменную черную двойку, побивающую даму червей, которая была на руках мисс Киркхоуп. Почему она не вытащила из колоды пару нужных карт, пока Анна ходила отворять?
Мисс Киркхоуп посмотрела на женщин с нескрываемым возмущением.
— Вы хотели сообщить что‑то о Доминике, — напомнила она без предисловий.
— Вам известно, что он был парафилиаком? — не менее бесцеремонно спросила низкорослая.
— Простите, кем? — Грубость незнакомки ошеломила мисс Киркхоуп.
— Парафилиак, — приятно улыбаясь, объяснила высокая, — это человек, склонный к сексуальным извращениям.
Мисс Киркхоуп невольно схватилась за горло, но, овладев собой, с достоинством прошла на середину комнаты и посмотрела на них сверху вниз.
— Полагаю, что это какой‑то шантаж, — презрительно бросила она.
— О нет, мисс Киркхоуп, — учтиво возразила высокая, открывая свою сумочку. — Это кое‑что похуже.

Глава 13

Бишоп остановился на верхней ступеньке и осмотрелся. Справа от него были двери, ведущие в прямоугольную часть дома; слева — верхняя галерея зала и еще одна лестница.
— Мистер Браверман! — снова крикнул Бишоп и тихо выругался. Неужели дом пуст? И звуки, которые он только что слышал, производили стены? Или блуждающие призраки, которые, как утверждает владелец, обитают в этом доме? Еще одна попытка, и хватит. Браверману следовало его встретить. По окнам застучал слабый дождь.
— Есть тут кто‑нибудь?
По ступенькам, набирая скорость, запрыгал красный резиновый мяч. Стукнувшись о стену, он отскочил обратно на лестницу и медленно скатился вниз.
Бишоп вытянул шею и посмотрел на верхний этаж. Должно быть, дети вздумали над ним подшутить.
— Я пришел к мистеру Браверману. Не могли бы вы сказать, где он?
Молчание, только какой‑то шорох. Или шарканье ног?
Бишопу это надоело. Еле сдерживая раздражение, он быстро, через две ступеньки, взбежал наверх.
Пожелай они убить его сразу, они бы в этом преуспели; но им хотелось насладиться его умиранием, посмаковать его. Поэтому первый удар по голове был не слишком сильным.
В дверях появился человек с двустволкой, нацеленной Бишопу в лицо. Он не скрывал своего удовольствия от этой игры и скалил зубы в предвкушении того, что за этим последует. Бишоп в ужасе замер на лестничной площадке. Из других дверей выступила женщина с занесенным над головой молотком, уже начинающим опускаться.
«Оглуши его, — без слов приказал ей муж. — Стукни его как раз за ухом, чтобы только оглушить. И тогда, прежде чем он умрет, мы немного позабавимся».
Удар пришелся сбоку, но в последнюю секунду Бишоп успел заметить молоток и инстинктивно пригнулся, поэтому молоток только слегка скользнул по его черепу. Бишоп упал к стене и покатился вниз по лестнице. Женщина стояла слишком близко: падая, Бишоп задел ее ноги и увлек за собой. Молоток выпал из ее рук и застучал по деревянным ступеням, опережая их кувыркающиеся тела. Женщина пронзительно закричала.
«Сука бестолковая, — выругался про себя мужчина, — вечно все испортит!» Он снова поднял ружье и навел на сцепившиеся внизу фигуры.
— Отвали от него, глупая корова! — заорал он. — Дай мне выстрелить! — Теперь Бишопа следовало убить немедленно.
Женщина попыталась высвободиться, и Бишоп, несмотря на шок, увидел нацеленные на него дула двустволки. В тот миг, когда одна черная дыра озарилась вспышкой, он рванул отползающую женщину на себя. Весь заряд попал ей в грудь, и частицы свинца, прошедшие навылет, задели одежду Бишопа. Пока Бишоп пытался откатиться от женщины, она визжала не переставая.
Человек на верхней площадке не был особенно потрясен — скорее, он просто разозлился. Опущенное было ружье снова поднялось. На этот раз он прицелился более тщательно. Увидев на ступеньках молоток, Бишоп быстро приподнялся на колени, схватил его и запустил вверх. Это был нелепый, заведомо неточный бросок, но человек машинально пригнулся, дав Бишопу возможность вскочить на ноги и броситься бежать. Следующий выстрел вспорол паркет за его спиной. Понимая, что добежать до выхода, пока этот человек перезарядит ружье, не удастся, Бишоп кинулся в какие‑то двери, моля о том, чтобы за ними оказалась лестница, ведущая на задний двор. По крайней мере, здесь он найдет хоть какое‑то прикрытие. Бишоп оказался в комнате, где стояла только маленькая кровать, и побежал дальше. В следующей комнате, кроме кровати, тоже почти ничего не было. Еще одна дверь — и он очутился в узком темном коридоре. Лестница вела к закрытой двери.
Позади Бишоп слышал приближающиеся шаги и громкую брань. Он сбежал вниз по ступенькам и, поскользнувшись, врезался в дверь. Пошарив в темноте, нашел ручку и резко дернул. Дверь была заперта.
Бишоп сел на вторую ступеньку и пнул дверь обеими ногами. Посыпались щепки, и дверь распахнулась. Едва не падая, он влетел и рывком закрыл дверь за собой, чтобы защититься от выстрелов сверху. Это была кухня, и он сразу заметил еще одну дверь. По лестнице уже громыхали шаги. Бишоп подбежал к задней двери и чуть не заплакал от досады, обнаружив, что и она заперта. Он бросился назад, но в тот же миг дверь, через которую он проник на кухню, открылась. Преследователь уже занес ногу через порог, но дверь внезапно захлопнулась, придавив ружье, висевшее у него на груди, и он сильно стукнулся головой о косяк. Бишоп схватил торчащее из проема дуло и нажал на дверь изо всех сил. Преследователь пытался выбраться из ловушки, но оказался в невыгодном положении: голова повернута вбок, а зажатое дверью ружье больно давило на грудную клетку.
У Бишопа постепенно проходило головокружение, и он сосредоточил все усилия на том, чтобы не упустить преимущества и удержать дверь, хотя не знал, к чему это приведет. Вряд ли они смогут простоять так весь день. Преследователь покраснел от натуги, с ненавистью устремив на Бишопа налитые кровью глаза. Скривив рот, он злобно зарычал, и Бишоп почувствовал, что дверь медленно сдвигается в его сторону. Вминаясь ногами в кафельный пол кухни, он удвоил свои усилия.
Внезапно чья‑то трясущаяся рука вцепилась ему в волосы, и Бишоп вскрикнул от страха. Обернувшись, он увидел пошатывающуюся женщину, лицо и грудь которой были залиты кровью. Должно быть, в кухне была еще одна дверь, ведущая в холл, через которую она и вошла. Дверь за спиной Бишопа распахнулась, и его бросило прямо на изуродованную женщину. Она упала на колени, и кровь хлынула на пол, растекаясь под ней темно‑красной лужей.
Не теряя времени, Бишоп размахнулся и вслепую ударил ринувшегося в дверь преследователя. Локоть попал ему в переносицу, несколько приостановив его стремительное продвижение. Бежать или остаться решило за Бишопа поднятое на него ружье. Выбора не было: он должен драться, бегство равносильно самоубийству.
Он оттолкнул ружье и ринулся на противника. Оба упали и покатились к лестнице, причем каждый старался не выпускать двустволку из рук. Бишопу удалось приподняться, но противник, используя инерцию, отбросил Бишопа назад. Они снова перешли в кухню, и Бишоп поскользнулся, ступив в разлившуюся по полу кровь. Он упал на колени, и противник внезапно оказался над ним. Бишоп изогнулся дугой, но ружье, которое он так и не отпустил, теперь работало против него. Он был принужден опуститься на пол и елозил спиной в липкой кровавой жиже, раскинув в стороны ноги. Понимая, что в любую секунду ружье может быть направлено на него, и будучи не в состоянии это предотвратить, Бишоп, однако, его не отпускал.
Чья‑то рука скользнула по лицу Бишопа и вцепилась ему в глаза. Женщина была еще жива и пыталась помочь уничтожить Бишопа. Тогда он неожиданно ослабил хватку и позволил направить ружье на себя, успев вывернуться, чтобы ружье ударило в пол. Противник пошатнулся и упал, а Бишоп отпустил ствол и ударил мужчину пониже уха. Бишоп уже схватился за двустволку, но женщина вонзила острые ногти ему в глаза, вынудив откатиться подальше. Бишоп осознал свою ошибку уже в дверях. Теперь ничто не мешало противнику поднять ружье и выстрелить. Уверенный, что его жертва в западне, убийца, победоносно ухмыляясь, поднялся на ноги. Взводя курок скрюченными пальцами, он сделал шаг вперед, как вдруг его нога скользнула по липкой кровавой жиже. Балансируя, чтобы сохранить равновесие, он ступил в лужу обеими ногами и повалился ничком. Прогрохотал выстрел, и ему снесло верхушку головы. Заляпанный кровью потолок превратился в чудовищное подобие абстрактной живописи.
Уставившись на содрогающиеся останки мужа, женщина издала протяжный смертельный вопль и не умолкала, пока тело не стало неподвижным. Тогда она обернулась на распростертого на полу Бишопа и пригвоздила его к месту своим безумным гипнотизирующим взглядом. Только после того, как у нее изо рта исторгся плотный комок крови, он понял, что женщина мертва. Чувствуя нестерпимые позывы к рвоте, он поднялся на ноги и, спотыкаясь, поплелся к раковине. Прошло уже десять минут, а он все еще стоял, согнувшись над ней; между тем дождь сильнее забарабанил по окнам и небо совсем почернело.
С тревожно бьющимся сердцем Джессика спешила по коридору к кабинету отца. Только что она звонила в Суссекс, в штаб‑квартиру Метафизического исследовательского общества: там ничего не знали о Ферьере. Добежав до кабинета, она навалилась на дверь и резко крутанула ручку, понимая, как глупо будет выглядеть, если этот человек просто мирно беседует с ее отцом. Но что‑то подсказывало ей, что все обстоит иначе. Увидев на горле Джейкоба Кьюлека тонкий кожаный ремень, который, дрожа от напряжения, затягивал коротышка, стоявший за его спиной, Джессика в ужасе закричала. Джейкоб схватился одной рукой за импровизированную удавку, очевидно успев разгадать намерения коварного гостя до того, как он напал. Лицо Джейкоба побагровело, став почти лиловым, язык высунулся изо рта, незрячие глаза вылезли из орбит, точно в его голове разросся какой‑то паразит, вытеснивший оттуда все органы. Пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, он сдавленно, как астматик, хрипел.
Джессика подбежала к нему, боясь, что уже опоздала. Человечек, казалось, не обратил внимания, когда она схватила его за руки, пытаясь ослабить натяжение ремня. Это было бесполезно: несмотря на субтильность, коротышка оказался удивительно сильным. Заметив, что отец уже не делает попыток вдохнуть, Джессика начала колотить человечка по лицу. Уклоняясь от наиболее опасных ее ударов, Ферьер слегка поворачивал голову, умудряясь не ослаблять при этом давления, дрожа всем телом от напряжения.
Поняв, что проиграла, Джессика пронзительно закричала. Она пыталась оттащить его за волосы, царапала глаза, но все это ни к чему не приводило: он был нечувствителен, как робот, управляемый какой‑то внешней силой. В полном смятении она огляделась вокруг в поисках какого‑нибудь подходящего предмета. На столе поблескивал серебряный нож для разрезания бумаги.
Джессика схватила его и повернулась к человечку, высоко подняв над головой свое оружие. Помедлив долю секунды перед тем, как совершить этот невероятный для нее поступок, она опустила руку, понимая, что другого выхода нет. Узкое лезвие вошло в его шею сзади.
Ферьер на мгновение оцепенел и недоверчиво уставился на Джессику. Но затем его глаза затуманились, и Джессика с ужасом увидела, что он возобновил свои усилия. Нож торчал из его шеи, войдя только наполовину, и Джессика, крича от бессильной ярости, бросилась на него и вонзила нож по самую рукоять, моля о том, чтобы лезвие задело жизненно важную артерию.
Человечек содрогнулся и слегка обмяк. Но тут же выпрямился, каким‑то чудом собравшись с силами. Отпустив один конец ремня, он размахнулся и отбросил девушку к стене. Джессика ударилась о книжный шкаф, и в глазах у нее помутилось от боли и навернувшихся от беспомощности слез.
— Прекратите! — крикнула она. — Пожалуйста, прекратите.
Но он уже схватился за ремень обеими руками. Джессика услышала, что кто‑то бежит по коридору. Дверь открылась. Двое мужчин и женщина, выглядывающая из‑за их спин, были сотрудниками института.
— Остановите его! — умоляюще воскликнула Джессика.
Все потрясенно взирали на происходящее, но один из них — высокий седой бородач, которого все считали робким и не способным на решительные действия, — бросился вперед, схватив на ходу стул. Не снижая скорости, бородач поднял стул над головой и бросил его Ферьеру в лицо. Перекладина стула с такой силой ударила человечка в лоб, что он отлетел к окну, пробив своим телом стекло. Цепляясь пальцами за раму, он повис снаружи. Все в комнате застыли, и человечек несколько мгновений изучающе смотрел на них, после чего разжал пальцы и, перекувырнувшись в воздухе, пропал из виду.
Джессика услышала отвратительный хруст его расколовшегося черепа, но, возможно, это ей только показалось, поскольку женщина истерически вопила, а сама она была слишком поглощена страхом за отца, уже съехавшего на пол. Но этот звук — воображаемый или реальный — запечатлелся в ее сознании.
Анна собрала карты в колоду и направилась в комнату для посетителей узнать, не требуется ли хозяйке и ее гостям чай, как вдруг улыбка исчезла с ее лица, сменившись выражением полнейшего недоумения. По коридору ползла на коленях мисс Киркхоуп, с искаженным, до неузнаваемости изменившимся лицом. Она подняла на Анну умоляющий взгляд и протянула к ней тонкую руку с набухшими венами. Кожа на ее лице пузырилась и лопалась, издавая слабое шипение.
Но ужас охватил ничего не понимающую служанку только тогда, когда она увидела, как гости мисс Киркхоуп выходят из комнаты вслед за ее ползущей на коленях хозяйкой с какими‑то безобидными на первый взгляд пузырьками с прозрачной жидкостью. Это вполне могла быть вода, но старая леди в ужасе затрясла головой, когда высокая дама улыбнулась и подняла вверх свой пузырек. Мисс Киркхоуп попыталась отползти, но дама плеснула из пузырька, и жидкость крупными каплями упала на голову и спину старухи. Услышав шипение и увидев слабый дымок над влажными пятнами, Анна прижала руки ко рту. Мисс Киркхоуп прогнулась и мучительно застонала, побудив экономку сделать несколько шагов вперед. Но когда Анна увидела, как низкорослая пинком опрокинула старую леди на спину, мужество покинуло ее. И когда та, расставив ноги, встала над неподвижным телом мисс Киркхоуп и медленно влила содержимое пузырька ей в рот, Анна упала на колени и молитвенно сложила руки.
Захлебывающиеся вопли постепенно стихли, и сгоревшие голосовые связки мисс Киркхоуп издавали только приглушенный скрип. Анна чувствовала, что не может встать, — не может, хотя по ногам у нее текло и на полу уже образовалась лужа. Не может — хотя высокая, все так же улыбаясь, приближалась к ней, разбрызгивая перед собой содержимое пузырька как святую воду. Не может — хотя первые брызги кислоты уже обожгли ее кожу.

Глава 14

Пек с недоверием посмотрел на сидевшего напротив Бишопа:
— Вы понимаете, что все это не слишком правдоподобно? Бишоп кивнул:
— Я и сам верю в это с трудом.
— Но почему совершенно незнакомый человек пытался вас убить?
— Должно быть, Браверман входил в секту Прижляка. Самоубийство совершили не все. Некоторые остались, чтобы продолжать его дело.
— Которое заключается в том, чтобы убивать?
— Не знаю, инспектор. Возможно, мы подошли слишком близко.
— К чему?
Подавляя раздражение, в разговор вступила Джессика:
— К разгадке причины этого группового самоубийства. Мой отец знает, что у Прижляка и его последователей была причина покончить с собой.
Пек откинулся в кресле и некоторое время молча смотрел на девушку, почесывая кончик носа. Она была бледна и встревожена и на первый взгляд производила впечатление слабого, не приспособленного к жизни существа. Но Пек понимал, что это не так. За долгие годы работы он имел дело с таким количеством людей, что редко обманывался: эта девушка, несмотря на хрупкость, была сильнее, чем казалась.
— Но вы и сами не знаете, что все это значит, — сказал он. Джессика покачала головой:
— Я уже говорила, что когда‑то давно Прижляк пытался заручиться поддержкой моего отца, но отец ему отказал.
— Значит, вы допускаете возможность, что это своеобразная извращенная месть? Поручение, которое последователи Прижляка выполняют после его смерти?
— Нет, это не месть. Зачем они пытались убить Криса? Зачем убили мисс Киркхоуп?
— И ее экономку.
— Экономка, вероятно, просто подвернулась им под руку. Для членов секты Прижляка человеческая жизнь, даже их собственная, не представляет никакой ценности. Этот Ферьер без колебаний покончил с собой, когда увидел, что он в западне. Нет, причина не в мести. Мне кажется, их замысел состоит в том, чтобы убивать всех, кому хоть что‑то известно об их организации.
— На вас еще не было покушения?
— Пока нет, инспектор, — сказал Бишоп. — Возможно, Ферьер намеревался напасть на Джессику после того, как расправится с Джейкобом.
Пек нахмурился и проворчал:
— До сих пор не понимаю, почему я не завел на вас дело по подозрению в убийстве Бравермана и его жены.
— Не забывайте, что это я к вам пришел! Я мог спокойно уехать оттуда, и никто не узнал бы, что я был в этом доме. Я мог уничтожить отпечатки пальцев. Полиция легко поверила бы, что Браверман поссорился с женой и застрелил ее, а затем себя. С моей стороны не было никакого смысла убивать их, а потом сообщать о своем преступлении в полицию. Пек тем не менее был настроен скептически.
— А остальные? — продолжал Бишоп. — Покушение на жизнь Джейкоба Кьюлека. Убийство Агнес Киркхоуп и ее служанки. Все это связано с делом Прижляка. Кьюлек — поскольку он занимался изучением деятельности Прижляка. Агнес Киркхоуп — поскольку мы посетили ее и рассказали о своих подозрениях. Кроме того, ее брат Доминик был членом секты. Вполне логично, инспектор, что я тоже должен был стать их жертвой.
— Не вижу во всей этой истории никакой логики, мистер Бишоп.
— Согласен. Еще меньше логики в событиях на Уиллоу‑роуд. Как вы их объясняете?
— В данный момент даже не пытаюсь. Мы посадили несколько человек за решетку, но все они как зомби. Единственный, кто производил впечатление более или менее нормального человека, тоже деградировал — сейчас он такой же, как остальные. Его фамилия Бруэр. Он связал своих домашних и запер их в шкафу. Но сдался в полицию, чтобы не причинить им вреда.
Бишоп заметил, что Джессику это удивило. Ее состояние вызывало у Бишопа беспокойство: очередное покушение на ее отца явилось для нее страшным потрясением. Он позвонил в институт из Робертсбриджа, с трудом подавив искушение немедленно бежать прочь от распростертых на кухонном полу окровавленных трупов, так как понимал, что покушение на него означает, что с Кьюлеком может произойти то же самое. Связь была несомненна: на портрете, который он увидел в круглой комнате в Роберте‑бридже, был изображен Доминик Киркхоуп; Бишоп хорошо запомнил фотографию брата Агнес Киркхоуп, и хотя портрет и фотографию явно разделяли годы, сходство было очевидным. Его весьма удивило, что главный инспектор Пек, возглавляющий расследование событий на Уиллоу‑роуд, во время его звонка находится в институте. Как и следовало ожидать, покушение на жизнь Джейкоба Кьюлека уже совершилось.
— Итак, — сказал Пек, — все, что у меня есть, — это убийства, самоубийства, попытки изнасилования — гомосексуального и обычного, разрушения, умышленные поджоги и камеры, до отказа набитые людьми, не знающими, какой сегодня день недели. И вот, чтобы помочь мне подготовить отчет, вы снабжаете меня информацией, — которая, как вам кажется, все объясняет, — об этом ненормальном Борисе Прижляке, считавшем, что зло — это великая материальная сила. Как, по‑вашему, воспримет все это комиссар, мисс Кьюлек? Он прикажет посадить меня за решетку вместе с остальными психами.
— Я не пыталась объяснить, я просто рассказала то, что мне известно. Ваша задача — воспользоваться этой информацией.
— Есть какие‑нибудь соображения?
— Я бы начала с попытки выяснить имена всех сообщников Прижляка.
— Вы имеете в виду членов его секты?
— Да.
— А потом?
Джессика пожала плечами:
— Не знаю. Вероятно, за ними надо установить наблюдение. Пек фыркнул.
— По крайней мере вам известно, что членами секты были Браверман и Ферьер, — сказал Бишоп. — Возможно, это наведет вас на след убийц мисс Киркхоуп и ее служанки.
Пек в момент звонка Бишопа никак не мог решить, как поступить с ним. Он приказал ему не покидать дом в Робертсбридже, пока не прибудет местная полиция, затем распорядился доставить его под конвоем в Лондон, в свое управление в Скотленд‑Ярде. Целый час он допрашивал «охотника за привидениями» (что это за профессия?), пока дочь Кьюлека, тоже под конвоем, не была доставлена из больницы, в которую поместили ее отца. Время уже близилось к десяти, а он все еще не продвинулся к истине ни на шаг. Если бы он мог решить, что Бишоп либо лжет, либо абсолютно невиновен, ему стало бы легче.
Пек налег грудью на стол:
— Ладно, сегодня мы уже ничего не выясним. Я отпускаю вас, Бишоп. Вы меня не убедили, но, может быть, ваша версия не лишена вероятности. У этого Прижляка могут быть друзья, которым не понравилось, что вы с Джейкобом Кьюлеком околачиваетесь вокруг «Бичвуда». Возможно, после того группового самоубийства они относятся к этому дому как к святыне. Причиной гибели несчастной мисс Киркхоуп могло стать то обстоятельство, что она приказала снести дом. Придется пока списать все это на кучку безумцев. Это, конечно, не объясняет трагических происшествий на Уиллоу‑роуд, но едва ли я должен винить вас за это. Так или иначе, мы будем вести за вами пристальное наблюдение.
— Не беспокойтесь, — сказал Бишоп, криво усмехнувшись, — я никуда не сбегу.
Пек резко ударил пальцем по столу.
— Мы будем следить за вами не только потому, что я вас подозреваю — а я вас подозреваю, черт побери! — а ради вашей собственной безопасности. Это касается и вашего отца, мисс Кьюлек. Я имею в виду охрану. Если Ферьер действительно был членом банды Прижляка, то они могут предпринять еще одну попытку.
Джессика тревожно вскинула на него глаза.
— Простите. Я не хотел вас пугать, — успокаивающе заверил ее Пек. — Но лучше не рисковать, чем потом жалеть. — Он обратился к полицейскому, который стоял, прислонившись к стене со скрещенными на груди руками, и удивленно прислушивался к их разговору: — Фрэнк, скажите, чтобы их кто‑нибудь проводил.
Бишоп и Джессика встали, и Пек посмотрел на них, по‑прежнему хмурясь.
— Постоянно сообщайте нам обо всех ваших перемещениях, мистер Бишоп. Я, вероятно, заскочу завтра с вами побеседовать. Надеюсь, ваш отец скоро поправится, мисс Кьюлек.
Джессика признательно кивнула, и они вместе покинули кабинет детектива.
Полицейский вернулся через несколько секунд, насмешливо ухмыляясь.
— Чего ты скалишься, черт возьми? — проворчал Пек.
— Неужели вы поверили в эти бредни про силу зла, шеф?
— Не в том дело, Фрэнк. Они верят, вот что важно. Во всяком случае, девушка. Бишоп, кажется, еще не решил. Да и я, по правде говоря, тоже.
Они отъехали от высокого здания, храня молчание, как будто Пек мог услышать их разговор из своего кабинета на верхнем этаже. Дождь наконец перестал, насытив влагой ночной воздух. Джессика поежилась и запахнула воротник пальто.
— Вы отвезете меня в больницу, Крис?
— Именно туда я еду, — ответил Бишоп. — В каком он был состоянии, когда вы его оставили?
— В ужасном. Ему до сих пор трудно сделать вдох.
— Есть серьезные повреждения?
— Если говорить о физических, то только синяки, как и в прошлый раз. Врач сказал, что затрудненность дыхания вызвана главным образом эмоциональным шоком, а не сжатием трахеи. Господи, вернись я на несколько секунд позже... — Она не договорила.
Бишоп хотел протянуть к ней руку, прикоснуться, погладить ее ладонь, но он не мог преодолеть отчужденность и неловкость.
— Он поправится, Джессика. У него железная воля.
Джессика попробовала улыбнуться, но у нее ничего не вышло. Впрочем, его внимание было приковано к дороге. Джессика посмотрела на его профиль и заметила морщинки вокруг глаз.
— Вам тоже пришлось немало пережить, — произнесла она после долгой паузы. — Это, наверное, было кошмаром.
— Куда более страшный кошмар пережили Агнес Киркхоуп и ее служанка; им не удалось из него вырваться. Что же это за существа, если они способны на такие злодеяния? — Его передернуло от омерзения. — По‑моему, Пек все еще убежден, что Бравермана и его жену убил я.
— Не может он так думать, Крис. В этом же нет никакого смысла.
— Ни в одном из этих событий нет смысла. И вы, и я, хотя и различными путями, сталкиваемся с такими явлениями, которые постоянно отрицают логику. Пек — полицейский, а полицейские любят, чтобы все было в порядке. Мы не можем осуждать его за эти подозрения.
— И за его агрессивность.
— За это тоже.
Он остановился возле светофора перед залитой лучами прожекторов широкой площадью. Тысячи туристов любовались серебристыми фонтанами и вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть статую адмирала, венчающую высокую колонну наподобие вороньего гнезда на корабельной мачте. Внушительное здание Национальной галереи возвышалось над оживленной площадью, словно ярко освещенный театральный задник, а вокруг него нескончаемым потоком текли автомобили.
— Великолепно, — рассеянно заметила Джессика. — Так оживленно. Такое ощущение, что сейчас день.
Красный свет замигал, и загорелся зеленый. Бишоп вклинился в скопление машин и, отыскав нишу, слился с потоком.
— Интересно, сколько людей Прижляка осталось в живых? И почему?
— Может быть, они специально оставлены для таких вот... актов возмездия.
Чтобы избежать столкновения с такси, претендующим на трехфутовое пространство перед его машиной, Бишоп сосредоточился на управлении.
— Если полиции удастся установить местонахождение оставшихся членов секты, то, возможно, всему этому будет положен конец.
Бишоп бросил на девушку быстрый взгляд:
— Чему, Джессика? Знаете ли вы с отцом, что происходит на самом деле?
Она ответила не сразу:
— Полной уверенности у нас нет. Мы только вчера обсуждали этот вопрос с Эдит Метлок...
Они одновременно взглянули друг на друга.
— Проклятие! — тихо произнес Бишоп.
Не снижая скорости, он свернул на широкий бульвар и внимательно посмотрел по сторонам.
— Какой номер?
— Кажется, 64‑й. Я никогда у нее не была, хотя часто звонила.
— Четные номера справа. Смотрите хорошенько. Миновав Уэст‑Энд, они довольно быстро доехали до Вудфорда, где жила Эдит Метлок. Оба не могли себе простить, что забыли на какое‑то время о медиуме, ибо понимали, что она, как участница группы, обследовавшей «Бичвуд», тоже была в опасности.
— 48... 60... 62... Вот! Приехали. — Бишоп показал на небольшое бунгало, окруженное узкой, не более двадцати футов, полоской сада. Подождав, пока проскочит встречная машина, Бишоп переехал на правую сторону улицы и остановился.
— Она дома, — сказала Джессика. — Во всех окнах горит свет. — Внезапно она почувствовала, что боится выходить из машины.
Бишоп сунул очки в верхний карман и выключил двигатель.
— Вероятно, мы принимаем происходящее слишком близко к сердцу, — неуверенно сказал он, догадавшись, что Джессика охвачена страхом. — Хотите остаться в машине?
Она отрицательно покачала головой и повернула дверную ручку.
Бишоп толкнул пронзительно заскрипевшую садовую калитку, и они вошли. Свет из окон лился на газоны, расположенные по обеим сторонам узкой дорожки, ведущей к крыльцу, и ярко‑зеленые квадраты подстриженной травы выделялись на совершенно черном фоне. Крыльцо освещалось наружным фонарем.
Бишоп позвонил в колокольчик, и оба прислушались. Джессика закусила нижнюю губу и смотрела на него широко открытыми, почти невидящими глазами. Чтобы рассеять ее тревогу, Бишоп взял ее за руку и легонько встряхнул. И снова позвонил в колокольчик.
— Может быть, она спит? — предположил он.
— С включенным везде светом?
— Наверное, просто задремала.
Он постучал по почтовому ящику и, пригнувшись, заглянул в щель.
— Все двери в коридоре открыты. Она должна была услышать. Похоже, свет горит повсюду.
Он громко позвал Эдит Метлок по имени. Ответа не последовало.
— Крис, давайте вызовем полицию, — сказала Джессика, медленно отступая от двери.
— Пока не надо. — Он поймал девушку за руку и на этот раз крепко сжал ее. — Давайте сначала убедимся, что здесь действительно что‑то неладно.
— Неужели вы не чувствуете? — Джессика оглянулась на тени, окружавшие дом. — Здесь... так жутко... Как будто в темноте... что‑то притаилось.
— Джессика, — мягко урезонивал Бишоп. — Вы сегодня пережили страшные минуты. Мы оба. Это на вас подействовало, и у вас разыгралось воображение... — У него самого воображение разыгралось ничуть не меньше. — Я загляну в дом с черного хода. А вам не лучше ли посидеть в машине?
На мгновение тревога вспыхнула в ней с новой силой.
— Нет, Крис, я вас одного не брошу, — твердо возразила Джессика.
Бишоп улыбнулся и пошел по газону, заглядывая на ходу в окна. Шторы были раздвинуты, и сквозь кружевные занавески он рассмотрел небольшую гостиную. На голом обеденном столе стоял горшок с растением. В комнате никого. Они обогнули угол одноэтажного здания, и Бишоп почувствовал, что в темноте Джессика почти вплотную прижалась к его спине. Почва у них под ногами стала мягче, будто они ступали по цветочной клумбе. Впереди было светло, и они прошли мимо непрозрачного окна, которое, как предположил Бишоп, являлось окном ванной комнаты. Еще более яркий свет впереди с непреодолимой силой оттеснял ночной мрак. Жалюзи в кухне тоже были подняты, и Бишоп невольно сощурился от резкого света люминесцентных ламп.
— Пусто, — сказал он Джессике. — Где‑то там должна быть дверь на задний двор. Давайте посмотрим.
Задний фасад бунгало буквально утопал в море огней, и Бишоп подумал, что причиной тому был нервический страх живущей в одиночестве женщины. Хотя Эдит Метлок не показалась ему особой нервной.
Он толкнул дверь кухни и не удивился, обнаружив, что она заперта. Подергал ручку, затем постучал по стеклу. Может быть, она куда‑нибудь вышла, а свет оставила, чтобы отпугнуть грабителей? Но почему свет горел повсюду? И почему не зашторены окна?
— Крис!
Бишоп обернулся и увидел, что Джессика смотрит в соседнее окно. Он быстро подошел.
— Посмотрите, — сказала она. — Там, в кресле.
Это была спальня. Сквозь гардины Бишоп разглядел пустую кровать, ночной столик, на котором стояла включенная лампа, хотя спальня и без того была прекрасно освещена, шкаф и комод. А в дальнем углу — кресло, в котором сидела женщина. Сквозь кружево было видно плохо, но он сразу понял, что это Эдит Метлок.
— Миссис Метлок! — Он постучал в окно. — Это Крис Бишоп и Джессика Кьюлек.
Ему показалось, что женщина шевельнулась и ее голова слегка повернулась.
— Почему она не отвечает? — спросила Джессика. — Что с ней, Крис?
У него мелькнула мысль, что у Эдит Метлок сердечный приступ, но ее поза противоречила этому предположению. Или она слишком напугана, чтобы отвечать?
— Попробую взломать дверь! — Бишоп вернулся к кухне и, нагнувшись, посмотрел сквозь узкую стеклянную панель, окаймлявшую дверь. И сразу увидел ключ, торчавший из замка с внутренней стороны. Встав к двери вполоборота, он размахнулся и ударил локтем по панели возле замка. Стекло разбилось и со звоном упало на пол кухни. Бишоп просунул руку в отверстие, стараясь не пораниться об острые края, и повернул ключ, облегченно вздохнув, когда замок щелкнул. Затем повернул ручку и толкнул дверь. Она не открылась. При нажатии сверху ощущалось какое‑то слабое сопротивление, а когда он попробовал надавить снизу, дверь не поддалась вовсе. Он без колебаний разбил ногой стекло в нижней части двери и отодвинул задвижку. Дверь распахнулась.
Джессика прошла следом за ним, стараясь держаться как можно ближе. Эдит Метлок по‑прежнему сидела в спальне с закрытыми глазами и не открыла их даже тогда, когда ее окликнули. Она застыла в напряженной позе, стиснув руками подлокотники и обратив лицо к светильнику на потолке.
— Она дышит, — сказал Бишоп, и тут же дыхание женщины стало глубже, грудь начала вздыматься, как будто его голос что‑то пробудил в ней. Она приоткрыла рот и выдохнула, затем с шумом вдохнула воздух, и ее дыхание стало резким и порывистым. Джессика склонилась над медиумом и, взяв ее за плечи, стала окликать по имени. Но Эдит содрогалась от удушья, и Джессика с тревогой посмотрела на Бишопа. Он боролся с искушением дать медиуму пощечину, чтобы вывести ее из этого похожего на транс состояния, но опасался последствий внезапного шока. Вдруг Эдит Метлок резко наклонилась, и ее удушье прекратилось. Она просидела в этой позе несколько долгих секунд, затем медленно откинулась назад и глубоко вздохнула. Веки у нее задрожали и приоткрылись; показались малюсенькие, как точки, зрачки. Челюсть отвисла, губы задвигались, язык вяло заворочался во рту. Откуда‑то из глубины гортани донеслось тихое невнятное бормотание.
— Она пытается что‑то сказать, Крис. Вы можете разобрать слова?
Бишоп склонился над медиумом и прислушался. Мало‑помалу слова становились отчетливей и в них появился какой‑то смысл.
— Остерегайтесь... ее, — невнятно, но более или менее связно пролепетала Эдит Метлок. — Остерегайтесь... ее... Тьма... остерегайтесь ее...

Глава 15

По стадиону прокатился оглушительный рев болельщиков местной команды. Судья подсуживал; даже фэны команды противника, при всем их удовольствии от сомнительных решений в пользу их команды на протяжении всего матча, не могли этого не признать. В конце концов за пререкания с судьей получил замечание даже вратарь — а у него это было первое замечание за пятнадцать лет. Когда в воздух поднялась желтая карточка, ярость стадиона достигла апогея, и болельщики противника — кроме нескольких идиотов, не способных придержать язык, — воздержались от насмешек. Нарастающая враждебность начала их нервировать.
Местная команда прекрасно играла весь сезон, и фэны уже спали и видели, что она перешла в Первую лигу. Ее превосходство над всеми клубами Второй лиги было подавляющим. Успеху во многом способствовал великолепно проявивший себя бомбардир, выписанный из Италии за какую‑то невероятную сумму (чтобы возместить убытки, клубу пришлось продать двух своих игроков — полузащитника и очень популярного левого крайнего, а также повысить цены на билеты). Но уже на десятой минуте итальянца унесли с поля на носилках с поврежденной ногой. В перерыве по стадиону с быстротой молнии пронесся слух, что ему сломали ногу. В двух местах.
На протяжении всего матча гости играли как дворовая команда, и не столько били по мячу, сколько косили противников своими подбитыми гвоздями бутсами. То же самое было в субботу, когда грубая животная сила принесла им ничью на своем поле. Страх перед вылетом из лиги превратил всех их игроков в неотесанных защитников, и только случайные удачные приемы напоминали, что они играют не в регби, а в футбол. Сегодняшний матч вылился в ожесточенное противоборство, и в толпе зрителей уже завязалось несколько драк. Полицейские, положив у ног шлемы, сидели на скамейках, заранее расставленных вокруг поля, и нервно поглядывали на несмолкающую толпу, морем неразличимых лиц переходящую в темную волнующуюся массу за пределами ослепительно освещенной прожекторами зоны. Атмосфера предвещала бурю.
Эдди Коссинз притянул поближе Вики, свою подружку. Ему вдруг пришло в голову, что он напрасно притащил ее на этот матч. Она никогда не любила футбол, и Эдди подозревал, что ее настойчивое желание пойти с ним вызвано не столько интересом к футболу, сколько стремлением снискать его благосклонность. Пять недель встречаться с одной девчонкой — это большой срок. Слишком большой. Они начинают строить планы.
— За что судья сделал ему замечание, Эдди? — Он едва расслышал ее назойливый голос в реве толпы, хотя она стояла на цыпочках и кричала ему прямо в ухо.
— Судья не любит, когда с ним пререкаются, — заорал он в ответ.
— А о чем он спорит?
Эдди застонал:
— Судья назначил пенальти в наши ворота! Все видели, что их нападающий сблефовал. Они всю игру нарушали — и ничего, а нам — так сразу пенальти. Сволочь!
Вики поежилась и потуже замотала вокруг шеи шарф Эдди с цветами местного клуба. Дурацкая игра, сказала она себе. Взрослые люди валяют на поле дурака. А зрители расстраиваются, что их команда не выигрывает. Как малые дети. Эдди тоже. Посмотреть только, как он орет на этого судью! Можно подумать, судья его услышит... Бедняга просто делает свою работу. Так вот, значит, с чем ей приходится соперничать! Может, другая девушка отнеслась бы к этому проще. Но только не она. Дождь накрапывает. Толкаться в этой давке, чувствуя себя облапленной чьими‑то невидимыми руками, а теперь еще и промокнуть! Зря она сюда пришла. Пусть подавится своим футболом. Все равно он прыщавый.
Притихнув, зрители смотрели, как капитан команды гостей ставит заляпанный грязью мяч на штрафную отметку. Он прославился неотразимым ударом левой.
На трибуне, не решаясь смотреть, затаил дыхание Джек Беттни. Двадцать пять лет он болел за этот клуб, пережив вместе с ним все взлеты и падения. После того как команда надолго застряла во Второй лиге, она наконец‑то пошла в гору, вернув принадлежащее ей по праву место среди лучших клубов. Она отлично провела прошлый сезон и отвоевала свою былую славу. Теперь никто ее не остановит. Никто, кроме этих ковбоев и несправедливого судьи. Он еле сдерживал закипающую злость.
Джек смахнул с ресниц капли дождя и стал наблюдать, как противник, пятясь, отбежал от мяча. Вратарь нервно переминался с ноги на ногу и наконец остановился на линии ворот, оторвав пятки от размокшей земли. «Направо, сынок, он метит в верхний правый угол», — мысленно взмолился Джек Беттни. Он знал, куда любит бить капитан соперников. Напряжение вокруг нарастало; дурное предчувствие, как разряд тока, пробежало по рядам, до отказа заполненным болельщиками. Противник разбежался и мощно ударил по мокрому блестящему мячу. «Направо, сынок, направо!»
Когда мяч влетел в нижний левый угол, оставив позади растянувшегося в грязи вратаря, метнувшегося в другую сторону, верзила по кличке Зверь издал вопль ликования. Он подпрыгнул вверх, опираясь на плечи стоявшего впереди приятеля, так что у бедняги подогнулись колени под тяжестью в семнадцать стоунов. Но дружки схватили его за руки и не дали упасть. Подняться в такой толпе было бы трудновато.
— Отлично сработано! — заорал Зверь. — Блеск!
На него со всех сторон устремились неприязненные взгляды. Он вызывающе заржал, когда вратарь понурив голову достал мяч из сетки:
— Не команда, а шайка онанистов!
— Кончай, Зверь! — нервно бросил один из его дружков, чувствуя негодование окружающих. — Мы же не дома, черт возьми!
Но Зверю было на это наплевать, и он хотел, чтобы местные болельщики это поняли. Сама по себе игра его не очень занимала. А вот возбуждение, которое она вызывала, было ему по душе, хотя он не смог бы выразить этого словами. Не волнение от спортивного единоборства, а низменные эмоции, пробуждаемые игрой, возможность беспрепятственно проявлять свои чувства.
Подняв огромные жирные руки, он повернулся лицом к толпе и выставил средний и указательный палец в своем излюбленном жесте. Внезапно, как будто наверху кто‑то вытащил затычку, хлынул дождь, заливая его мясистые щеки и открытую шею. Он засмеялся, ловя ртом потоки воды. Лица окружающих расплылись за дождевой завесой, но Зверь чувствовал их ненависть и упивался ей.
Он снова подпрыгнул в воздух, но приятель, на спину которого он опирался, не выдержал и упал. Зверь рухнул вместе с ним. Оказавшись в низу толпы, в темноте, он захихикал и стал раздавать удары по ногам. Здесь было как под землей, а человеческие ноги напоминали шевелящиеся древесные корни. Услышав глухие проклятия дружков, он громко заржал и протолкнул свое тучное тело в самую гущу толпы, от чего стоявшие над ним теряли равновесие и падали. Зверю нравилось быть в толпе, но темноту он любил не меньше. Это почти одно и то же: тебя не видно. На мгновение внизу стало совсем темно — как будто толпа сомкнулась, образовав над ним непроницаемый панцирь, — и он немного испугался. Тьма сделалась какой‑то липкой.
Зверь вынырнул на поверхность, как кит из пучины, разбрасывая стоящих поблизости и смеясь над злобными выкриками, несущимися отовсюду. То обстоятельство, что их клубные шарфы отличались от повязанного у него на запястье, нисколько его не волновало: Зверь не боялся ничего и никого.
Болельщики на задних рядах, отброшенные напором толпы, пришли в негодование. Некоторые увидели, отчего произошел толчок: какой‑то верзила с жирной ухмыляющейся рожей отвернулся от поля и пялился на них, вызывающе вскинув обнаженные, несмотря на непогоду, толстые руки, на одной из которых болтался шарф враждебного клуба. Люди промокли, их команда проигрывала, а тут еще эта наглая жирная сволочь. Как один они ринулись в сокрушительном порыве, набирая на своем пути силу и скорость, и обрушились на толстяка, как шквал на прибрежную скалу.
Эдди и Вики оказались на полпути между скалившим зубы монстром и напиравшими сзади болельщиками. Почувствовав, что ноги отрываются от земли, девушка закричала, но ее уже подхватило и понесло куда‑то вперед. Она отчаянно цеплялась за Эдди, но он был не в силах противостоять людскому потоку. Эдди уже приходилось попадать в подобные переделки, но тогда он был один, без девушки, о которой надо заботиться. Он всегда считал, что в стихийных потасовках нет ничего опасного; они нет‑нет да и вспыхивают после каждого матча. Главное, не упасть — затопчут до смерти. Больше всего обычно достается тем, кто сидит в первых рядах: они принимают на себя вес всей толпы и могут быть придавленными к ограждениям. Одной рукой Эдди старался не отпускать Вики, но другую ему плотно прижали к телу. Увидев, что творится впереди — люди опрокидывались и падали, — он заорал, предупреждая девушку об опасности.
Джек Беттни почувствовал, что до него докатилось волнение людской толпы. К счастью, он находился в стороне от главного потока, но тем не менее и его, и стоявших вокруг болельщиков отбросило назад, а затем снова затянуло течением. Хорошо овладев искусством выживания на нынешних футбольных матчах, он и на сей раз удержался на ногах. «Кретины! — мелькнуло в голове. — Неудивительно, что в наше время лучше смотреть футбол, сидя в кресле у телевизора». Находившиеся поблизости тоже сохранили равновесие, и теперь привставали на цыпочки, чтобы посмотреть на столпотворение. Поодаль образовалась огромная дыра, в которую по мере продолжения наплыва падали все новые и новые жертвы.
Джек поморщился. Кому‑нибудь обязательно переломают кости. Его вязаная шапочка промокла, с кончика носа стекала вода. Поморгав, он увидел, что мяч снова в центре поля — игроки отнеслись к реакции трибун с нарочитым безразличием. Впрочем, им ничего и не видно в слепящем свете прожекторов. Джек оторвал взгляд от центрфорварда своей команды, готовившегося передать мяч полузащитнику, и попытался разглядеть, что происходит с теми, кто упал. Атмосфера на стадионе была накалена до предела, и он радовался, что болеет за местную команду. Враждебность к приезжим фэнам нарастала с первой минуты; эта свалка, чувствовалось, была только началом большой беды. Такие напряженные матчи всегда перевозбуждают болельщиков, но сегодня их неистовство грозило перерасти в буйство, и Джек это понимал...
Его внимание вдруг привлекло какое‑то странное мигание. Он посмотрел вверх, на металлическую вышку, установленную на бетонных трибунах вокруг чаши стадиона, шестнадцать прожекторов которой помогали еще трем точно так же расположенным вышкам превращать здесь ночь в день. Пятнадцать ламп. Одна лампа заискрила и потускнела, затем на мгновение вспыхнула и окончательно погасла. Проклятый дождь. Вообще‑то такого быть не должно. Когда их последний раз проверяли? С противоположной стороны донеслись веселые возгласы, когда внезапно погасла еще одна лампа, затем еще одна. Искрение усилилось, и вскоре весь комплект ламп зашипел и стал дымиться. В секторе, расположенном под этой вышкой, началось волнение, люди отступали, напирая на тех, кто стоял вне опасной зоны. Все лампы лопнули разом, осыпав людей искрами и осколками. В воздухе запахло паленым. Мрак в этой части стадиона сгустился, и когда людская волна покатилась снова — на этот раз в обратном направлении, — Джек понял, что началась паника.
Зверь валялся на земле и пинался ногами в тяжелых башмаках, стараясь расчистить пространство вокруг себя. Стало совсем темно, но — странное дело — эта чернота вызывала в нем не страх, а ликование. Кто‑то свалился на него, но Зверь умудрился схватить упавшего за шею своей здоровенной ручищей. Резко подбросив несчастного вверх, он с удовлетворением услышал (или это ему только почудилось?), как что‑то хрустнуло. Тело безжизненно упало прямо на него, и это воодушевило Зверя. Он наслаждался происходящим. В потемках его сознания будто что‑то посмеивалось, и это был не он.
На его щеке оказалась чья‑то нога, и он вывернул голову, чтобы сбросить ее. Затем отшвырнул упавшее на него тело. Но другие, десятки, сотни, были еще живы и напирали, готовые занять освободившееся место. Зверь оперся на локоть и приподнялся. Сзади кто‑то упал — мужчина или юноша, не разобрать, — и на этот раз Зверь отчетливо услышал, как треснул череп, ударившись о бетон. Он приподнял голову болельщика за волосы и бросил, чтобы услышать это еще раз. Приятный звук.
Эдди старался изо всех сил не отпускать Вики от себя, но его придавило к чьей‑то спине. Под ним, желая освободиться, извивался человек, но на Эдди уже наваливались другие. Пронзительные вопли Вики были ясно различимы среди преимущественно мужских тревожных и озлобленных возгласов, и Эдди еще крепче сжал ее запястье, решив не отпускать, чего бы это ему ни стоило. Кто‑то стукнул его по уху, затем еще раз. Проклятие, его бьют! Развернувшись, он отбросил от себя двоих, помогая локтями, но не удержался на ногах и упал на Вики.
Он рывком поднялся, не заботясь о том, что на кого‑то наступает, и немного оттащил девушку от свалки.
Охваченная ужасом, Вики судорожно вцепилась в него.
— Спокойно, Вики! — крикнул он. — А то я упаду!
Что‑то шмякнулось на него сзади, и Эдди потерял равновесие. Затем кто‑то схватил Эдди за горло и ткнул кулаком в лицо. Вики орала. В нем проснулась ярость, и, забыв о страхе, он бросился на обидчика. Он никому не позволит бить себя безнаказанно! И пока Эдди дрался, тьма заполнила его.
Девушка ощущала неистовство толпы. Это не было похоже на обычную агрессивность людского сборища, это было нечто другое. Она вскинула голову, почувствовав, что ее сознание прощупывают какие‑то холодные липкие пальцы, желающие проникнуть вглубь и там продолжить свое исследование. Она снова закричала, напуганная этими щупальцами больше, чем творившимся вокруг безумием. Ее кто‑то поддерживал, и девушка открыла глаза, благодарная надежной опоре. Лицо улыбалось — Вики заметила это, несмотря на мрак. Но в этой улыбке не было ничего веселого. Лицо было огромное, оплывшее жиром, мокрые от дождя волосы облепили череп. Громадный, с голыми руками, он крепко держал ее, останавливая напор обезумевшей толпы. Вики поняла, что зло, разлитое в воздухе, вселилось в него. Холодные липкие пальцы легко проникли в душу этого человека.
Какие‑то голоса изнутри подсказали Зверю, что делать дальше, и его улыбка превратилась в хищный оскал.
Джека Беттни что‑то терзало, и это не имело никакого отношения к людям, отчаянно цеплявшимся друг за друга, чтобы выйти невредимыми из этого побоища. Что‑то мешало ему соображать. Точнее, отнимало его волю, в этом он был уверен. Джек где‑то читал про массовую истерию — паника проносится по толпе, перескакивая от одного к другому, захватывая каждого, пока все не окажутся втянутыми в тугой клубок эмоций. Именно это происходит сейчас! Но здесь было нечто большее, чем паника. В этих сражающихся, прущих напролом людях проснулась какая‑то первобытная свирепость. Не во всех, конечно, поскольку многие просто защищались; но та враждебность, которая ощущалась с самого начала, каким‑то образом вылилась в полнейшее безумие. Безумие — вот что не давало ему покоя!
Он начал раздавать удары, не обращая внимания на то, куда они попадают, ибо знал, что должен выбраться отсюда, и чувствовал, что он не такой, как все, что он с ними не заодно. И они тоже это почувствуют!
К нему потянулись чьи‑то руки, схватили его, сорвали с головы шапочку, добрались до глаз. Он упал и, лежа в кромешной тьме под топчущими его ногами, уступил безмолвным настойчивым голосам, пожелав соединиться с ними, если это принесет покой, стать их частью, каковы бы ни были их намерения. Слишком поздно осознав, что они отнюдь не предлагают ему покой.
Зверь покончил с девушкой. Другие тоже ее хотели, несмотря на то, что в ее обмякшем теле не осталось никаких признаков жизни. Он бросил ее и стал прокладывать путь в толпе, медленно, но верно пробиваясь к металлической конструкции, возвышающейся над людской массой подобно бездушному часовому.
Игра остановилась; игроки, судьи на линиях и главный судья удивленно смотрели на беснующуюся толпу. Полицейские повскакивали со скамеек и спешно собирались у того сектора, где началась потасовка. Но драки вспыхивали повсюду и распространялись, сливаясь в грандиозную битву, охватившую полстадиона. Ни один из полицейских не испытывал желания лезть в гущу сражения, да и командир не пытался их подгонять. Самоубийство не входило в их обязанности.
Зверь добрался наконец до основания вышки прожектора, и короткое путешествие сквозь плотно сжатые тела даже для него оказалось нелегким испытанием. Но адреналин бродил в крови — он знал, что делать, и это вдохновляло его. Людское море вынесло его прямо к металлическим опорам, скользким от дождя; он дотянулся до коробки распределительного щита, из которой выходили провода, поднимавшиеся к рядам лопнувших ламп. Крышка коробки не поддавалась, поскольку была сделана с учетом разрушительных инстинктов болельщиков. Зверь вскарабкался на скрещенные перекладины вышки и стукнул по коробке ногой. Тяжелый ботинок оставил вмятину на металле. Чтобы расшатать крышку, Зверю пришлось повозиться, но он впервые в своей жизни проявил терпение. Когда крышка наконец отвалилась, он радостно заулюлюкал. Потом просунул руки внутрь и, осторожно взявшись за два толстых провода, начал их выдергивать. Вокруг него теснились люди; все и вся промокло под проливным дождем.
В конце концов провода вырвались, ибо Зверь был силен, и ток прошел через него по мокрым, плотно прижатым друг к другу человеческим телам, проносясь с чудовищной скоростью и распространяясь подобно смертельному вирусу. Прежде чем ток иссяк, он прошел по сотням людей, и оглашаемый воплями стадион погрузился в кромешную тьму.

Глава 16

Бишоп стоял у камина и задумчиво смотрел на фотографию Люси. Его мысли о дочери постепенно облекались в какие‑то застывшие образы и отдельные кадры, запечатленные его памятью, как на фотографии, которую он сейчас рассматривал. Он до сих пор помнил ее тоненький смех и жалобный плач, но это были лишь отголоски, не соединенные с самой Люси. Испытывая легкое чувство вины, он сознавал, что утратил ее — утратил даже больше, чем Линн. Вероятно, это произошло потому, что Линн была еще жива: мертв был только ее рассудок. Или это одно и то же? Можно ли любить человека, если он превратился в кого‑то другого? Во что‑то другое? Если и можно, то это нелегко; он не был уверен, что способен на это.
Бишоп поставил фотографию на место и сел в кресло у незажженного камина. Переплетаясь со старым, в нем нарастало новое чувство вины, и это было связано с Джессикой. Возможно, дело было в том, что она оказалась первой женщиной, с которой он встретился после очень долгого перерыва. С тех пор как Линн заболела, он не искал женского общества и не замечал его отсутствия. Слишком велико было опустошение, вызванное смертью Люси и помешательством Линн; осталось только негодование, напоминавшее о пережитой скорби. Негодование переросло в настоящую злость, и Бишоп направил ее в свою новую деятельность. Но и злость постепенно заглохла, оставив после себя горечь, которая цеплялась за него, как высохшая лоза за полуразрушенную стену. Но теперь что‑то дремавшее внутри него в течение долгих лет начало оживать — сначала едва ощутимо, слегка волнуя, но все более настойчиво. Старые чувства потеснились, уступая место новому. Джессика была тому причиной или время, исцеляющее любую боль? Неужели к такому же результату могла привести встреча с любой привлекательной женщиной, оказавшейся сейчас на его пути? Он не мог ответить, да и не хотел раздумывать над этим вопросом. Возможно, Линн в один прекрасный день выздоровеет. А если нет... она все же его жена.
Не находя покоя, Бишоп встал с кресла и пошел на кухню. Достал из холодильника банку пива, открыл и залпом выпил половину. Задумчивый и мрачный, вернулся к креслу у камина.
Это безумие. Все, что сейчас происходит, — это безумие. Эпидемия всеобщего помешательства нарастает, зараза распространяется как чума. И это не преувеличение. Все началось с самоубийства в «Бичвуде». Через год безумие повторилось, захватив почти всех живущих на Уиллоу‑роуд. Покушения на Джейкоба Кьюлека и на него самого. Убийство Агнес Киркхоуп и ее служанки. И, наконец, вчерашняя трагедия на стадионе. Около шестисот погибших! Одни были убиты током — оборвалась проводка прожектора, и ток прошел по промокшей от дождя толпе. Другие избиты и затоптаны насмерть обезумевшей толпой. Остальные совершили самоубийство. Кто как сумел. Взбирались на вышки и колонны, поддерживающие крытые трибуны, и прыгали вниз. Вешались на своих клубных шарфах. Пряжки, металлические расчески, любое оружие, которое зачинщикам беспорядков всегда удается тайком пронести на стадион, — все пошло в ход, чтобы перерезать вены. Для матча, проходившего в будний день на небольшой площадке, количество зрителей было рекордным: двадцать восемь тысяч. И около шестисот погибших! Какой кошмар разыгрался на погруженном во тьму стадионе? Бишоп невольно содрогнулся. Отхлебнув из банки, он пролил пиво и заметил, что у него дрожат руки.
Остальные выбежали на улицы — одни‑, чтобы выбраться из этого бедлама, другие — в поисках средств самоуничтожения. Разбивали витрины и резали осколками запястья. Двадцать подростков добежали до ближайшей железнодорожной станции и как один бросились под проходивший мимо экспресс. В канале, расположенном неподалеку от стадиона, до сих пор вылавливают трупы тех, кто предпочел утопиться. Высокие здания служили для того, чтобы бросаться с крыш, грузовики и автобусы — чтобы бросаться под колеса. Автомобиль как средство самоубийства! И так всю ночь. Шестьсот человек!
Когда наступил рассвет, они бродили по улицам — бледные, ничего не соображающие. Невольно приходит на ум слово «зомби». Этот термин всегда вызывал у Бишопа комические ассоциации, но теперь он приобрел поистине зловещий смысл. Эти люди превратились в зомби. В ходячих мертвецов.
Пока не известно, сколько человек оказалось в таком состоянии, но, согласно последним сообщениям, гораздо больше до сих пор не найдено. Следовательно, они все еще где‑то блуждают? Мертвые, но не обнаруженные? Или они где‑то попрятались?.. Эти страшные мысли преследовали Бишопа целый день, ибо связь между всеми этими событиями была для него очевидной. Видел ее и Джейкоб Кьюлек, выписавшийся на днях из больницы, и Джессика — сегодня утром Бишоп с ней разговаривал. Безумие не ограничилось Уиллоу‑роуд, оно прокатилось до футбольного поля, расположенного почти в миле от нее.
Интересно, что же произошло в ту ночь с Эдит Метлок? Когда они с Джессикой ее нашли, она непрерывно бормотала что‑то о тьме, точно боялась, что ночь ворвется к ней в дом и каким‑то образом поглотит ее. Бишоп хотел отвезти ее в больницу, но Джессика сказала, что часто видела медиума в подобном состоянии; Эдит глубоко погрузилась в себя и только сама сможет вернуть себя к реальности. Транс постепенно пройдет, а пока она нуждается лишь в присмотре. Они перенесли Эдит на кровать, Джессика положила ей под голову подушки и укрыла. Пока Бишоп осматривал комнаты и запирал кухонную дверь, Джессика позвонила в больницу. Ей сказали, что Джейкоб чувствует себя нормально и сейчас спит, приняв слабое снотворное. Нет никакого смысла приезжать в больницу так поздно; даже если за ночь произойдут какие‑нибудь непредвиденные изменения, она сможет навестить отца утром.
Разговаривая, они просидели возле Эдит почти всю ночь, время от времени прерывая беседу, чтобы прислушаться к бормотанию медиума. Где‑то после трех часов с лица Эдит сошла напряженная маска, и она погрузилась в спокойный глубокий сон. У Джессики начали слипаться глаза, и Бишоп уговорил ее прилечь рядом с Эдит. Он нашел какое‑то покрывало и набросил на нее, погладив по щеке. Она улыбнулась сквозь сон и мерно задышала, вторя дыханию Эдит Метлок.
Бишоп расположился в кресле, в котором перед этим сидела медиум, и ощутил некоторое беспокойство, оставшись один на один с какой‑то гнетущей силой, окружившей дом. «Это же моя собственная фантазия, — говорил он себе. — Ничего там нет. Я просто чересчур увлекся». В конце концов давление спало, веки налились тяжестью, и он задремал.
Проснувшись на следующее утро от легкого прикосновения, он увидел перед собой улыбающееся лицо Джессики. У Эдит был измученный вид, но она сидела в постели, обложенная подушками, и первым делом поблагодарила их за то, что они пробыли возле нее всю ночь. Она все еще нервничала и постоянно оглядывалась по сторонам, словно боялась, что в доме прячется кто‑то посторонний. Она была слишком смущена, чтобы рассказать о том, что произошло накануне, — Бишоп подозревал, что она и сама не знала. К счастью, она не спросила, что привело их в ее дом, и они решили ничего ей пока не говорить. После легкого завтрака, приготовленного Джессикой, они уговорили медиума пожить несколько дней в доме Джейкоба Кью‑лека. Сначала Эдит отказывалась, но когда Джессика намекнула, что ее отец попал в небольшую «аварию» — какую именно, она объяснит позднее — и что было бы очень неплохо, если бы Эдит поухаживала за ним, пока Джессика уладит текущие дела в институте, она с готовностью согласилась. Им с Джейкобом надо обсудить массу вопросов, сказала Эдит с отсутствующим видом.
К тому времени, когда они собрались уходить, лицо медиума приобрело более естественный цвет, но она по‑прежнему растерянно озиралась по сторонам.
Увидев дом, в котором жили Джейкоб Кьюлек и его дочь, Бишоп удивился. Он был расположен в небольшом глухом переулке фешенебельного Хейгейтского района. Когда они свернули на узкую дорожку, почти незаметную среди деревьев, ему показалось, что дом целиком сделан из сверкающей листовой бронзы — солнце играло на его поверхности, разительно контрастируя с мрачным зимним пейзажем.
— Это йодизированное стекло, — объяснила Джессика, заметив его реакцию. — Изнутри все видно, а снаружи ничего. Ночью, когда зажигается свет, мы опускаем жалюзи. Видите ли, отец различает свет и тени. При дневном свете он замечает в доме любое движение. Это единственный зрительный образ, который ему доступен.
Джессика еще раз позвонила в больницу и с облегчением услышала, что Джейкоб вполне здоров и сегодня же, после небольшого обследования, будет отпущен домой. Бишоп уехал, но прежде чем свернуть с дорожки в переулок, бросил взгляд в зеркало заднего обзора и заметил Джессику, стоявшую на пороге и смотревшую ему вслед. Он хотел было помахать ей на прощанье, но передумал.
Вконец измотанный поездкой по городу в часы пик, Бишоп, как только оказался дома, бросился в постель и проспал до пяти вечера. Позвонил Джессике, но, к его огорчению, ответила Эдит Метлок. Джейкоб отдыхал, она сама чувствовала себя хорошо, хотя все еще не понимала, что произошло ночью. Джессика в институте. Он положил трубку, раздумывая, не позвонить ли Джессике на работу. И воздержался.
Он приготовил обед и съел его в одиночестве, а остаток вечера решил посвятить работе. Издателя заинтересовал замысел его новой книги, и они уже договорились о небольшом авансе. Бишоп намеревался подробно проанализировать деятельность различных оккультных обществ, получивших в наши дни широчайшее распространение — от Института парапсихологии и кибернетики в Техасе до Фонда изучения природы человека в Северной Каролине. Он составил список всех этих обществ и объединений, но был вынужден многое вычеркнуть, поскольку побывать всюду лично было невозможно; к тому же некоторые из этих обществ находились за «железным занавесом», и доступ к ним был маловероятен. Некоторые названия звучали интригующе: «Чехословацкий комитет по изучению телепатии, ясновидения и психокинеза», «Секция биоэлектроники польского Коперниковского общества естествоиспытателей». Эти две организации Бишоп решил обязательно посетить. Издатель согласился оплачивать дорожные расходы в счет аванса, что позднее могло неблагоприятно отразиться на авторском гонораре, но Бишоп надеялся, что во многих из этих обществ его примут и устроят как гостя; они были весьма заинтересованы в том, чтобы их деятельность получила признание. Он намеревался объективно изучить эти фонды, общества, объединения и институты — как бы они себя ни называли, — не высказывая своего отношения вплоть до заключительной части книги. Только на последнем этапе ему самому станет ясно, каково его истинное отношение. В каком‑то смысле, взявшись за эту работу, он потворствовал себе: ему хотелось как можно больше узнать об аномальном. Начиная свою необычную карьеру исследователя‑парапсихолога, он был непреклонно предубежден против мистики в любых проявлениях, но очень быстро понял, что существует огромная разница между тем, что обычно называют «сверхъестественным», и аномальным: первое окутывает мистический туман, тогда как второе — это какая‑то неизвестная наука, возможно — наука о сознании, хотя до сих пор никто не может судить об этом с полной определенностью. Бишоп был убежден, что, изучая деятельность этих обществ, он получит более ясное представление о прогрессе, достигнутом в этой относительно новой сфере науки. Интерес публики к этим вопросам вырос невероятно. Молодежь отшатнулась от материализма и пытается найти свой собственный путь к высшим уровням сознания, старшее поколение ищет убежище от окружающего хаоса. Похоже, что для многих традиционная религия перестала служить утешением, ибо молитвы и богослужения действуют далеко не всегда. Фактически большинство людей очень редко испытывает их действие. Где справедливость, где истина? Чем больше совершенствуются средства связи, тем более явной становится несправедливость. Обращаясь к религии, новое поколение видит только придуманный человеком ритуал и лицемерие. Даже история свидетельствует, что стремление к Богу обернулось смертью и страданиями миллионов. Многие заинтересовались новыми культами и маргинальными религиями, вроде наукологии, секты Муна или «Человеческого Храма» (кстати, что явилось истинной причиной их массового самоубийства?). На смену мессиям пришли гуру. Психиатры заменили священников. В конце концов и тех, и других могут заменить парапсихологи.
Растет убеждение, что душа человека глубоко спрятана в каких‑то темных тайниках сознания и отнюдь не является невидимой субстанцией, пронизывающей все его существо. Если она там, то ее можно найти, надо только знать, где искать, и создать инструменты, которые позволят ее обнаружить. И наука в своих исследованиях аномального медленно, пока еще очень медленно проникает в эту тайну. Бишоп невольно усмехнулся над незамысловатостью своей логики; Кьюлек наверняка внес бы в его рассуждения существенные поправки, но он чувствовал, что выводы каждого из них будут отличаться незначительно. И отметил про себя: институт Кьюлека — отличное место для начала работы над книгой.
Бишоп трудился до поздней ночи, набрасывая план своего исследования и составляя окончательный список обществ, которые он включит в свою книгу, отмечая местонахождение и конкретные области аномального, которые они разрабатывали. Только около двух часов ночи он отправился в спальню, и сон мгновенно сковал его. Навязчивый кошмар вернулся, и он снова оказался в океане, погружаясь в его манящую черную пучину. Легкие разрывались от давления, руки и ноги коченели и становились совершенно бесполезны, налитое свинцом тело неудержимо влекло вниз. Кто‑то поджидал его на дне, но это была не Люси. Сероватое пятно лица постепенно стало отчетливей и оказалось лицом мужчины, вроде бы ему знакомым. Скривив губы в улыбке, он позвал Бишопа по имени. Глаза неестественно выпирали из глазниц, и Бишоп увидел, что в этих глазах нет ничего, кроме зла, засасывающего в их ледяную черноту, бездонную, как океан. По этой кривой усмешке Бишоп внезапно узнал того самого человека, которого он видел в «Бичвуде», — человека, наблюдавшего смерть своих последователей, перед тем как сунуть в рот пистолет. Его губы открылись, обнажив кривые желтые зубы, охранявшие вход во влажную пещеру, где покоился мясистый дрожащий язык, словно гигантский слизняк, готовый обвиться вокруг всякого, кто туда проникнет, и поглотить его. Течение занесло Бишопа туда внутрь, и за его спиной с оглушительным треском сомкнулись челюсти. Он совершенно ослеп и закричал, но мягкий обволакивающий язык облепил его ноги. Он попытался вырваться, но только еще сильнее погрузился в слизь, чувствуя в темноте, как язык обвивается вокруг его тела. Его оглушили собственные крики, но тут появились какие‑то фигуры, выплывшие из тоннеля, который был глоткой этого человека. Их лица тоже были ему знакомы — лица тех, кто нашел смерть в «Бичвуде». Среди них был Доминик Киркхоуп. И Линн.
В ее безумных глазах стояли страх и мольба. Ее губы шевелились, складывая слова, и то были крики о помощи. Она взывала к нему. Она умоляла: «Помоги!»
Но он не мог: язык давил на него, облепляя голову и плечи, удушая клейкой слюной, вминая в мясистую плоть. Пока не произошел взрыв. И Бишоп превратился в пулю, летящую сквозь мозг этого человека. Внезапно он понял, что человек этот — Борис Прижляк.
Он проснулся, продолжая кричать, но с его губ не слетало ни единого звука. За окнами было светло, и он чуть не, заплакал от облегчения.
Пивная банка была пуста. Бишоп поставил ее на пол и развалился в кресле, заслоняясь рукой от яркого света. Голова раскалывалась, все тело стало каким‑то вялым, неживым. Утром, услышав по радио новости, он сразу позвонил Джессике. Она оказалась дома и сказала, что пробудет там весь день, чтобы присматривать за отцом. Джейкоб тоже слышал сообщение о чудовищной трагедии на стадионе и считал, что она имеет отношение к событиям на Уиллоу‑роуд. После нападения он был еще слаб, но тем не менее велел Джессике собрать всех сегодня вечером на совещание, в том числе и главного инспектора‑детектива Пека. Даже если старший полицейский думает, что все они сумасшедшие, они должны попытаться убедить его, что между сектой Прижляка и последними событиями имеется связь. Бишоп пообещал никуда не отлучаться; как только будет определено время встречи, Джессика ему позвонит.
Но звонка все не было, и он уже начал беспокоиться. В конце концов это беспокойство заставило его встать и пройти в коридор. Он уже протянул руку к телефону, как вдруг раздался звонок.
— Джессика?
— Нет. Мистер Бишоп? Это Краучли. Из Фэрфилда.
— Фэрфилд?.. Психиатрическая лечебница.
— Что‑то случилось с моей женой? — Страх ударил ему в живот свинцовым грузом.
— Вы должны немедленно приехать, мистер Бишоп, — произнес металлический голос.
— Что с Линн?
На другом конце провода возникла небольшая заминка.
— Мы добились некоторого... как бы вам сказать, некоторого улучшения. Я считаю, что ваше присутствие необходимо. Объясню, когда вы приедете.
— Буду через двадцать минут. Но не могли бы вы рассказать немного подробнее?
— Будет лучше, если вы все увидите сами.
— Хорошо. Еду.
Бишоп взбежал наверх за курткой. Сердце бешено колотилось. Что значит «некоторое улучшение»? Неужели Линн вышла наконец из скорлупы, в которой замкнулась? Мелькнет ли в ее глазах чувство, пусть даже совсем слабое, когда она его увидит? Он натянул куртку и бросился вниз, подгоняемый надеждой.
Телефон зазвонил всего через несколько секунд после его ухода, но дом был уже пуст.

Глава 17

Дождь стучал по дороге артиллерийской канонадой, и Бишоп, мчавшийся по направлению к Туикнему, сосредоточился на управлении машиной. К счастью, движение к этому часу ослабело, и ему удавалось ехать довольно быстро. Он был полон предчувствий; у Краучли, вероятно, были серьезные причины звонить ему в такой поздний час. Если Линн наконец... он не стал додумывать эту мысль. Лучше не ждать слишком многого.
Вскоре Бишоп добрался до тихого тупичка, в котором располагался фэрфилдский «Дом отдыха», и проехал через ворота на широкий двор. Забыв снять очки, которые сразу покрылись мелкими каплями дождя, он захлопнул дверцу и взбежал на лестницу. Позвонив, сорвал очки и сунул их в нагрудный карман. По внешнему виду огромное здание из красного кирпича можно было принять и за частную школу, и за дом престарелых. И только высоко расположенная неброская вывеска заставляла ощутить мрачноватую атмосферу этого здания. Свет в большей части внутренних помещений был выключен, и от этого дом казался еще более зловещим.
Бишоп услышал, как щелкнул замок. Дверь слегка приоткрылась.
— Я Крис Бишоп. Доктор Краучли просил меня приехать. Дверь открылась шире, и он увидел невысокую полную женщину.
— Да, мы вас ждали, мистер Бишоп. Входите, пожалуйста.
Бишоп вошел в приемный покой и с тревогой обернулся к невысокой женщине, старательно запиравшей дверь:
— Моя жена?..
— Мы проведем вас прямо к ней, мистер Бишоп, — произнес кто‑то у него за спиной, и он увидел в другом конце комнаты еще одну женщину, сидевшую за регистрационным столом. Она отвернулась от маленькой настольной лампы, слабого света которой было явно недостаточно, чтобы рассеять сгустившийся в комнате мрак. Женщина встала из‑за стола и направилась к нему.
— Простите за слабое освещение, — сказала она, словно читая его мысли. — После восьми часов вечера мы тушим верхний свет. Считаем, что на наших пациентов это действует успокаивающе.
Она была выше, чем та женщина, которая его впустила, и Бишоп понял, что никогда их раньше тут не видел. Возможно, они были новенькими, высокая — наверняка, поскольку в Фэрфилде пациентами никого не называли — они были «постояльцами».
— Что произошло с Линн? — спросил он. — Доктор Краучли не захотел говорить об этом по телефону.
Женщины с довольным видом переглянулись.
— Полагаю, вы обнаружите явное улучшение, мистер Бишоп, — сказала высокая. — Следуйте за мной, пожалуйста.
Они подошли к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Низкорослая, засунув руки в карманы белого медицинского халата, пристроилась у Бишопа за спиной. Пока они поднимались, высокая непрерывно что‑то говорила, но он почти не слушал, он думал о Линн. Коридор второго этажа тоже был освещен только одной слабой лампой, стоявшей на столике в дальнем его конце, и этот тусклый свет привел Бишопа в замешательство. Совершенно непонятно, почему после приемных часов они оставляют такое скудное освещение; оно действует не столько успокаивающе, сколько угнетающе. Одна дверь приоткрылась, когда они проходили мимо. В комнате за дверью была непроницаемая тьма, но низкорослая торопливо подошла и осторожно оттолкнула кого‑то назад. Высокая любезно улыбнулась ему, как будто ничего не произошло.
Посещение психиатрической лечебницы всегда слегка нервировало Бишопа, что было вполне естественно; но в такой поздний час, в отсутствие обычной суеты посетителей и персонала, его охватило беспокойство иного рода. Во рту у него пересохло, и он не знал, чем вызвано это необычное напряжение — тревогой за Линн или жутью здешней атмосферы. Они миновали еще несколько дверей, и Бишоп невольно подумал о том, что скрывается за этими дверями, что происходит в душах этих несчастных.
— Вот мы и пришли. — Высокая остановилась возле комнаты, которую, как он знал, Линн делила еще с тремя пациентками. В Фэрфилде палаты были небольшими, и врачи не видели необходимости отделять своих подопечных друг от друга, хотя и считали, что количество пациентов должно быть сведено до минимума.
— Мы не потревожим остальных? — спросил Бишоп.
— Они крепко спят. Я проверяла как раз перед вашим приездом. Можете войти, ваша жена ждет вас.
— Доктор Краучли с ней?
— Он скоро подойдет. Он хочет, чтобы вы немного побыли наедине.
У Бишопа засияли глаза и напряжение спало.
— Она?..
Женщина в белом халате приложила палец к губам, мило улыбнулась и блеснула глазами, заметив его радостное предвкушение. Она открыла дверь и жестом пригласила его войти. Он тихо произнес: «Благодарю» — и вошел в комнату. Дверь за ним закрылась.
Маленький ночник на тумбочке слабо освещал кровать Линн в углу у окна. Она с закрытыми глазами полулежала на подушках — должно быть, задремала, пока его ждала. Уверенный, что вокруг все спят, Бишоп на цыпочках подошел к кровати Линн. Его глаза увлажнились, во рту по‑прежнему было сухо.
— Линн, — нежно произнес он, присев на краешек кровати. — Линн, ты не спишь?
Он прикоснулся к ее руке, лежавшей поверх покрывала, и легонько потормошил. Линн медленно повернула голову, и он увидел на ее лице усмешку. Он оцепенел и насторожился.
— Линн!
Ее глаза были по‑прежнему безумны. Безумие сквозило и в ее усмешке. Она начала приподниматься на постели, и Бишопу показалось, что другие тоже привстали на своих кроватях, окутанных сумраком. Кто‑то захихикал.
Губы Линн влажно блеснули, и, откинув покрывало, она потянулась к нему. Он едва удержался, чтобы не отпрянуть.
— Не вставай, Линн.
Она улыбнулась.
Из‑под покрывала выскользнула ее нога. Ее рука легла на плечо Бишопа.
— Линн! — хрипло выкрикнул он, когда она взмахнула рукой и вцепилась ему в лицо.
Она расхохоталась, и это оказалась вовсе не Линн; те же черты — тот же рот, те же глаза, нос, — но они были искажены уродливой гримасой. За ее исступленными глазами скрывался кто‑то другой... что‑то другое.
Схватив ее за руки, Бишоп отстранился, и она неистово забилась всем телом. Вопя и смеясь, она начала пинаться ногами и, как бешеная собака, щелкать зубами. Ошеломленный ее силой и напуганный ее состоянием, Бишоп толкнул ее на кровать. Идиоты! Зачем они его вызвали? Или она просто одурачила их, заставила поверить, что идет на поправку? Или все пошло прахом только потому, что Линн увидела его?
Она лежала на спине, мотая головой из стороны в сторону; тонкая ночная рубашка задралась выше колен. Зашипев, как змея, она плюнула, и по его лицу размазалась пена.
Он чувствовал, что из темных углов на него надвигаются какие‑то тени, но не решался отпустить запястья жены, опасаясь ее острых хищных ногтей.
Внезапно кто‑то схватил Бишопа сзади за волосы, и его голова запрокинулась. Он попытался вывернуться, но рука держала его железной хваткой, в то время как другая обвилась вокруг его шеи. Бишопу пришлось отпустить Линн и вцепиться в руку, сжимавшую его горло. Линн тут же вскочила с кровати, еще раз плюнула ему в лицо и полезла на него, размахивая руками. Они кучей повалились на пол, и женщина у него за спиной отпустила шею, но продолжала крепко держать за волосы у самых корней. Он поморгал, чтобы привыкнуть к полумраку, и перекувырнулся, увлекая Линн за собой.
Ему удалось высвободить одну ногу и стукнуть Линн. Она страшно закричала, но Бишоп понимал, что другого выхода нет. Она откатилась, и Бишоп повернулся к женщине, схватившей его за волосы. Безжалостная пощечина оглушила ее, и она завизжала. Даже в темноте он заметил, что это была старуха с седыми всклокоченными кудряшками.
Кто‑то ударил его босой ногой по лицу. Две женщины в ночных рубашках стояли над ним, скривив лица от ненависти. Они наступали, пиная его ногами и испуская победные вопли. Кто‑то упал сверху и вонзил зубы ему в шею. Несмотря на хаос, похожий на кошмарный сон, он понял, что это Линн. Он разжал ее челюсти, но кожа была уже прокушена, и под воротник рубашки хлынула кровь. Он схватил ногу, толкавшую его в грудь, и сильно крутанул. Стоявшая над ним женщина упала навзничь. Он привстал на одно колено и рывком поднялся на ноги, не отпуская Линн, но был встречен градом ударов в лицо. Он ответил тем же, послав женщину обратно во тьму сильным ударом в лоб. Линн он крепко прижимал себе, блокируя ее руки. К нему медленно, как призрак, подкрадывалась седая старуха. Она держала на вытянутых руках что‑то, похожее на скатанную простыню, которой, как он понял, собиралась его задушить. Он чуть не упал от облегчения, когда дверь за ее спиной приоткрылась, и тусклый свет из коридора резче обозначил тени в комнате.
В дверном проеме показались силуэты двух женщин, которые привели его сюда, — высокой и низкорослой.
— Слава Богу, — сказал Бишоп. Стоны, хихиканье, вопли и даже судорожные извивы Линн внезапно прекратились. Старуха, тащившая скрученную простыню, замерла и оглянулась.
Высокая вошла в комнату, за ней вторая. Широко распахнув дверь, они стали у стены, и Бишоп услышал, как высокая сказала:
— Проучите его.
Они повалили в комнату — одержимые, размахивающие руками существа из преисподней: женщины в бесформенных блеклых платьях, служивших ночными рубашками, мужчины в таком же одеянии. Бишоп попятился, почти поверив, что это сон.
Линн высвободилась, и ему на плечи набросили скрученную простыню. На него навалилась груда тел. Они вопили, раздирали на нем одежду, их безумные серые лица возникали перед ним и снова исчезали, когда другие отбрасывали их в сторону, чтобы посмотреть на свою жертву. Оглохший от их воплей, Бишоп отбивался вслепую, то попадая кулаками во что‑то мягкое, то натыкаясь на кости. Упавших немедленно сменяли другие, и он начал слабеть, цепляясь за их рубахи, чтобы не упасть. Кто‑то ударил его коленом в лицо, но он не сразу почувствовал жгучую боль, несколько мгновений оставаясь в шоке. Он опустился на колени и тут же получил увесистую пощечину, от которой его голова резко качнулась назад. Распростершись на полу, он почувствовал, что простыня вокруг его шеи затягивается. Его поверженное тело топтали чьи‑то ноги.
С помощью скрученной простыни его подтащили к двери.
Высокая посмотрела на него сверху вниз, и в скудном свете, проникающем из коридора, он увидел на ее лице неизменную приятную улыбку. Бишоп, прижавшись к полу спиной, уставился на нее и ее низкорослую сообщницу, наслаждавшихся его страхом. Высокая подняла руку, и шум на мгновение утих, только отдельные вздохи, стоны и смешки еще слышались во тьме.
— Слишком поздно, мистер Бишоп, — сказала она. — Это уже началось.
И они снова набросились на него и потащили в коридор. Ему показалось, что в общем гомоне слышен смех Линн.
Ему удалось опереться на ноги и выпрямиться, зарывшись каблуками в жесткий ковер и отбиваясь от толпы. Куда бы они его ни волокли, он не желал там оказаться. Но тут увидел перед собой нечто такое, что заставило его громко застонать.
Из комнат по обеим сторонам длинного коридора выбрасывали трупы работников психиатрической лечебницы. Их медицинская форма настолько пропиталась кровью, что белого цвета почти не было видно. Он понял, что этих людей не просто убили; трупы их страшно изуродовали. Неизвестно, были они уже мертвы, когда... Бишоп прогнал эту мысль.
Его обуяла ярость. Он не знал, что с ними со всеми произошло и отчего люди с больной психикой решились на столь вопиющее злодейство, но он возненавидел их. События последних недель свидетельствовали о том, что они не отвечали за свои поступки — их слабые души подчинялись чьему‑то более страшному безумию. Именно это безумие возненавидел Бишоп, но все они являлись его носителями, все были орудием его преступлений и предоставили себя в его распоряжение. Они перестали быть людьми.
Сморщив лицо в злобной усмешке, низкорослая сделала шаг наперерез, как бы желая поддразнить Бишопа. Удар ногой пришелся ей чуть ниже жирного живота, и едва она пригнулась, Бишоп заехал коленом ей по лицу, так что она поперхнулась собственным криком.
Те, кто держал его за руки, на мгновение остолбенели, и их безумие сковал страх. Бишоп вырвал одну руку и развернулся, чтобы ударить сумасшедшего, который держал другую. Раздробив ему нос кулаком, он испытал мимолетное удовлетворение. Петля на шее стала свободнее, и он быстро сбросил ее через голову, отпрыгнув при этом от толпы, вывалившей в коридор, потом швырнул человека с разбитым носом в толпу, и вопли вспыхнули с новой силой. К нему потянулись руки, стремясь затащить к себе в самую гущу.
Бишоп пятился, шлепая их по рукам, как непослушных детей, лезущих за конфетами. И чуть не наступил на распростертые ноги мертвого санитара. Перескочив через них, он развернулся и бросился к лестнице. Лицо мертвеца, у которого вместо глаз зияли кровавые провалы, окончательно лишило его присутствия духа. Пациенты гнались за ним, спотыкаясь о трупы тех, кого они уже умертвили, и хихикали при этом.
Бишоп добежал до лестницы и припал к перилам. Двое, облаченные в белые крахмальные брюки и куртки — униформу Фэрфилда, — поднимались по ступенькам, но в полумраке их лиц не было видно. Один держал железный прут и барабанил им по стойкам перил. Когда лица оказались на свету, Бишоп увидел в их глазах такое же безумное ликование, как у одержимых за его спиной. Пошатываясь, он стал подниматься на третий этаж.
Но чья‑то рука тут же вцепилась ему в лодыжку и потащила назад. Чтобы не поддаться, Бишоп схватился за перила. Обернувшись, он увидел Линн — тупо хихикающую и, очевидно, окончательно выжившую из ума. Линн, которую он больше не узнавал, которая получала удовольствие от этой жестокой игры и желала его смерти. Смазав ногой по ее задранному лицу, Бишоп закрыл глаза.
А железный прут уже стучал по перилам, за которые он держался всего в нескольких дюймах от него. Санитар сверлил Бишопа глазами и улыбался! Толпа внизу замешкалась у тела Линн, и Бишоп, прыгая через три ступеньки, неуклюже помчался вперед, замирая от страха при мысли, что животный ужас парализует его ноги. Не отпуская перил, он стремительно вписался в поворот. Толпа двинулась за ним, наступая на тело Линн. Бишоп влетел в коридор третьего этажа. Там было темно. Но не настолько, чтобы он не заметил облаченные в белое фигуры, приближающиеся к нему. Двери по обеим сторонам коридора открывались, и оттуда, как призраки, все выходили и выходили другие.
Он оказался в западне.
Если не считать дверь слева, которая до сих пор еще не открылась.
Он ворвался туда и захлопнул дверь за собой. Судорожно глотая воздух, налег на нее плечом и пошарил в темноте в поисках ключа. Ключа не было, как не было и задвижки.
За дверью собиралась толпа.
Ноги у него промокли.
Он попробовал отыскать выключатель, но не нашел. Что‑то задело его по тыльной стороне ладони. Шнур. Свет. Он дернул. Облицованные белым кафелем стены ослепили. Он оказался в ванной комнате. Вот почему он не нашел замка: сумасшедшим не дозволялось запираться. Весь пол покрывали лужи, а глубокая ванна на ножках в форме птичьих лап была до краев наполнена. Гладкая поверхность воды производила самое мирное впечатление.
В углу стоял стул с двумя небрежно брошенными на спинку полотенцами. Он приставил стул к двери под углом, уперев спинку под дверную ручку. Возможно, это задержит их на несколько драгоценных секунд и он успеет добраться до высокого окна напротив. Он видел, что матовое стекло укреплено металлической проволокой, и взмолился, чтобы ему удалось его вышибить, заранее зная, что рама встроена в коробку окна, дабы исключить возможность открыть его обычным способом. Он прошлепал по залитому водой полу, не обращая внимания на визгливый смех за дверью. Но, проходя мимо огромной ванны, понял, что все это было игрой, что они нарочно позволили ему взбежать на третий этаж и направиться именно в эту комнату. Они хотели, Чтобы он увидел, что лежит в ванне под невозмутимой поверхностью воды.

Глава 18

Стеклянный дом удивил Пека. Он никак не ожидал, что Джейкоб Кьюлек может жить в таком доме; ему почему‑то казалось, что старику должны нравиться солидные дубовые стены с вьющимися по ним розами или что‑нибудь в георгианском стиле, высокое и элегантное. Однако он оказался непредсказуем. Все они немного чокнутые. Пока не начнешь слушать, что он говорит, производит впечатление вполне разумного, уравновешенного человека.
— Вот так хибара, — сказал Фрэнк Роупер, его помощник. — Сплошь сталь и стекло. Не хотел бы я мыть у них окна.
Погруженный в свои мысли, Пек фыркнул. Его удивило, что Кьюлек настоял на встрече, тем более в такое позднее время. После того, что произошло вчера на футболе, все были загружены по горло, и это еще слабо сказано: как прикажете разбираться с массовыми убийствами и массой убийц? И какая связь между событиями на стадионе и Уиллоу‑роуд? Точнее, с домом, который там раньше стоял, — с «Бичвудом»? Потому что теперь связь стала несомненной. И если бы Кьюлек не назначил эту встречу, то сам Пек, не откладывая, обратился бы к старику с несколькими вопросами. Похоже, он единственный человек, способный пролить какой‑то свет на это дело.
Дверь отворилась, и показалась Джессика, бледная и настороженная.
— Входите, — пригласила она, открывая дверь настежь.
— Извините, что так поздно, — сказал Пек. — Как вы понимаете, у нас сегодня было много дел.
— Именно поэтому мой отец и хотел с вами встретиться, инспектор. По поводу того, что произошло вчера вечером.
— Вы хотите сказать, что тут прослеживается какая‑то связь, И это верно.
Джессика удивленно подняла брови:
— Вы тоже так считаете?
— Я бы сказал, что вероятность велика.
Кьюлек ожидал их в просторной гостиной, отделанной, как и весь дом, в ультрасовременном стиле, хотя мебель здесь была старинной, даже антикварной; удивительно, но это сочетание срабатывало. Пек заметил, что все предметы в комнате располагались по прямой линии или перпендикулярно друг к другу, и понял, что, если бы мебель расставили беспорядочно, это доставляло бы слепому неудобство. Жалюзи были опущены.
— Очень хорошо, что вы пришли, инспектор, — сказал Кьюлек. Он стоял у кресла, опираясь одной рукой на его спинку, то ли от слабости, то ли просто для ориентации в пространстве — Пек не понял. Кьюлек выглядел старше, чем в тот день, когда они встретились впервые, но намного лучше, чем два дня назад, в больнице. Его кожа приобрела какой‑то желтоватый оттенок, а сутулость стала бросаться в глаза еще больше. Из‑под ворота рубашки выглядывал шелковый шарф, прикрывающий синяки на шее.
— С инспектором Роупером вы уже знакомы, — сказал Пек, не глядя на своего коллегу.
— Совершенно верно. А это Эдит Метлок.
Медиум слегка улыбнулась полицейским.
— Присаживайтесь. Могу я предложить вам что‑нибудь выпить? Что‑нибудь более крепкое, чем кофе и чай? — Джессика вопросительно смотрела на полицейских.
Пек развалился на диване, тогда как Роупер присел на неудобный стул с прямой спинкой.
— Виски и чуточку воды для меня, — сказал Пек. — Полагаю, инспектору Роуперу то же самое.
Роупер кивнул, и Джессика занялась приготовлением выпивки.
— Вы, кажется, говорили, что Крис Бишоп тоже будет здесь? Кьюлек сел в кресло.
— Последние полчаса дочь пыталась с ним связаться. Должно быть, он уже ушел.
Джессика принесла виски.
— Возможно, Крис решил приехать, не дожидаясь моего звонка. Я сказала, что позвоню, как только договорюсь с вами о времени. Но вас, по правде говоря, было не так‑то легко застать.
— Ладно, скоро выясним, где он. Двое моих людей весь день вели за ним наблюдение. Фрэнк, скажите, чтобы Дэйв связался с ними по радио.
Роупер поставил свой стакан на толстый красный ковер и вышел из комнаты.
— Джессика говорит, что последние два дня возле нашего дома стоит какой‑то автомобиль, — сказал Кьюлек.
— Для вашей же безопасности, сэр. Раз уже было совершено одно покушение, может произойти и второе. Нет смысла рисковать.
После этих слов Пека возникла неловкая пауза. Прокашлявшись, детектив сказал:
— Утром я первым делом хотел встретиться с вами, мистер Кьюлек. Мне кажется, нам надо кое‑что обсудить.
— Вы правы, инспектор, обсудить есть что. Но я уже сообщил вам все факты, касающиеся «Бичвуда» и секты Бориса Прижляка. Сегодня я хотел бы поговорить о теоретических проблемах.
— Меня всегда интересовали теории. При условии, что они разумны, конечно.
— Не могу вам этого обещать, инспектор. То, что представляется разумным мне, на ваш взгляд может показаться совершенно нелепым.
— Однако я готов выслушать вас. — Пек посмотрел на медиума: — Миссис Метлок, один из моих детективов беседовал с вами на следующий день после обнаружения в «Бичвуде» сумасшедшей женщины. Вы проводили там сеанс...
— Не сеанс, инспектор, — поправила его медиум. — Во всяком случае, это не входило в мои намерения.
— Вы сказали, что у вас самой не было никакого... видения, или галлюцинации, — называйте это, как хотите, — которое, как утверждает Бишоп, было у него.
— Нет. Как медиум, я редко вижу и запоминаю подобные вещи. Мой организм используется миром духов как воспринимающее устройство. Через меня они говорят с другими.
— И вы считаете, что в «Бичвуде» произошло именно это? Духи Прижляка и его людей говорили с Крисом Бишопом? Ведь кроме него их никто не видел, не так ли? — Пек беспокойно заерзал на сиденье, радуясь про себя, что Роупер вышел и не слышит, какие он задает вопросы.
— Они не говорили с Бишопом, — ответила Эдит. — Ему показали, что там произошло.
— Но почему не вам, мистер Кьюлек? Или вашей дочери, Джессике?
— Не знаю, — ответил старик. — Возможно, это произошло потому, что Бишоп первый обнаружил их тела. А может быть, Прижляк решил поддразнить его, показав, как все это было.
— Но Прижляк мертв.
На этот раз ответа не последовало.
— Всему этому можно дать другое, более обоснованное объяснение, — вымолвил наконец Пек. — Бишоп зациклился на том, с чем он столкнулся в «Бичвуде» около года назад. Возвращение в этот дом могло так сильно на него подействовать, что он увидел все заново.
— Но тогда он обнаружил "только мертвые тела, — сказала Джессика. — А во второй раз он видел, как они убивали друг друга или совершали самоубийства.
— О том, что они были уже мертвы, мы знаем только с его слов. Джессика вопросительно посмотрела на отца.
— Но разве нет свидетеля, видевшего, как Бишоп входил в дом? — спросил старик. — Ведь какая‑то женщина с ребенком проходила в этот момент мимо?
— Да, я читал отчет. Но откуда нам известно, что он не заходил в дом и до этого? Что он не был там, когда совершались самоубийства и казни? Из того, что я узнал об этом Бишопе, я понял, что он склонен подходить к сверхъестественным явлениям с научной точки зрения. Разве вы мне не говорили, что Борис Прижляк тоже интересовался подобными вопросами как ученый?
— Да, но...
Пек не дал ему договорить:
— Видите ли, может статься, что наш дорогой мистер Бишоп сам является членом тайной секты Прижляка. Возможно, именно ему предназначено остаться в живых и продолжать то безумное дело, которому они все служили.
— Но это же чепуха! — Джессика залилась краской. — Два дня назад Крис сам подвергся нападению.
— Да, по его словам.
— Я думаю, вы ошибаетесь, инспектор, — спокойно возразил Кьюлек. И посмотрел незрячими глазами на свою дочь и Эдит Метлок. — Мы все думаем, что вы ошибаетесь.
— К тому же, — продолжил Пек, — у меня сложилось впечатление, что Бишоп отрицательно отнесся к вашей идее обследовать «Бичвуд».
— Это так, — согласилась Джессика, — но только сначала. Теперь его отношение изменилось. Он старается нам помочь.
— Вот как? — сухо отозвался Пек.
В гостиную вернулся Роупер и снова уселся на неудобный стул, с нескрываемым облегчением подняв с пола свой стакан. Перед тем как отхлебнуть, он бросил взгляд на Пека:
— Бишоп вышел из дому чуть позже восьми. Наши сыщики сопровождали его до какого‑то здания в Туикнеме, под названием фэрвью... нет, фэрфилдский «Дом отдыха».
— Наверное, это лечебница, где находится его жена, — предположила Джессика.
— Психиатрическая?
Она кивнула. Лицо у Пека оставалось непроницаемым.
— Свяжитесь с ними, Фрэнк. Скажите, чтобы доставили Бишопа сюда. Я думаю, что на этом небольшом совещании его присутствие необходимо.
— Сейчас? — Роупер уже поднес стакан к губам.
— Немедленно.
Полицейский снова поставил стакан и опять вышел из комнаты.
Пек пригубил виски с содовой и выжидательно смотрел поверх стакана на Джейкоба Кьюлека.
— Итак, сэр, вы хотели поговорить о теории.
Но слепец был поглощен мыслями о Бишопе. Нет, это невозможно. Крис Бишоп — хороший человек, он в этом уверен. Сложный. Раздражительный. Но ничуть не похожий на Прижляка. Джессике он тоже в конце концов понравился, а она‑то разбирается в людях, как никто. Иногда ему казалось, что суждения дочери чересчур строги, чересчур критичны... Поэтому, наверное, ни один из немногих мужчин в ее жизни не соответствовал ее высоким запросам.
— Мистер Кьюлек? — В голосе Пека появились нотки нетерпения.
— Простите, инспектор. Я задумался.
— У вас есть теория, — напомнил Пек.
Ему казалось, что глаза Кьюлека буравят его, и он готов был поклясться, что чувствует, как старик читает его потаенные мысли.
— Это нелегко, инспектор. Вы человек практических действий и, разумеется, не верите в привидения. Но я думаю, что со своей работой вы справляетесь хорошо, следовательно, не лишены воображения.
— Благодарю, — буркнул Пек.
— Позвольте начать с весьма странного события, произошедшего с Эдит два дня назад. А может быть, она расскажет об этом сама? — Он повернулся к медиуму.
— Я телепат, инспектор, или, если вам более привычны другие определения, медиум, духовидец. Так вот, как телепат, я наиболее чувствительна к тем силам и влияниям, которые находятся за пределами нашей повседневной жизни.
— Миру духов?..
— Если его можно так назвать, инспектор. Я в этом уже не уверена. Возможно, у нас совершенно неверное представление о том, что мы называем миром духов. Некоторые мои коллеги начинают испытывать подобные сомнения.
— Вы хотите сказать, что никаких... привидений не существует?
В гостиную снова вошел Роупер и бросил на Пека удивленный взгляд. Он кивнул своему начальнику в подтверждение того, что приказание того выполняется, затем занял свое место и потянулся за стаканом.
— В том виде, как мы их раньше представляли, пожалуй, нет, — ответила медиум. — Мы всегда думали, что это отдельные духи, существующие в ином мире, отличающемся от нашего только тем, что он расположен на более высоком уровне. Ближе к Богу, что ли, если хотите.
— И все это оказалось не так?
— Я этого не утверждаю. — В ее голосе промелькнуло раздражение. — Мы просто не знаем. У нас появились сомнения. Возможно, мир духов не так уж сильно удален от нашего мира, как мы всегда считали. И они существуют не в виде отдельных существ, а как единое целое. Как некая сила.
Пек нахмурился. Роупер шумно допил свое виски.
— Инспектор, я попробую объяснить вам это в другой раз, — вмешался Кьюлек. — По‑моему, Эдит следует рассказать вам, что случилось с ней два дня назад.
Пек кивнул в знак согласия.
— Я живу одна в маленьком доме в Вудфорде, — начала Эдит. — В среду вечером — было уже поздно, где‑то около одиннадцати, — я слушала радио. Мне, знаете ли, очень нравятся передачи, построенные на непосредственном контакте со слушателями. Иногда полезно узнать, что думают о состоянии нашего мира обычные люди. Но радио вдруг стало потрескивать, будто где‑то поблизости включили мощный двигатель. Сколько я ни подстраивала, помехи не исчезали. Сначала короткими импульсами, затем все более продолжительными. В конце концов они превратились в непрекращающееся жужжание, и я выключила приемник. И тут, сидя в тишине, я ощутила какую‑то перемену в атмосфере. Полагаю, я не заметила этого раньше только потому, что мое внимание было слишком поглощено моим несчастным приемником. В этой перемене не было ничего пугающего — призраки часто дают о себе знать без приглашения, — (Поэтому я откинулась в кресле и позволила им войти. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы осознать, что это было нечто дурное.
— Постойте, — прервал ее Пек. — Вы только что сказали, что уже не уверены в существовании призраков.
— Какими мы их себе представляем, инспектор. Но это не означает, что все то, чего мы не воспринимаем своими органами чувств, не существует. Игнорировать невероятное количество зарегистрированных сверхъестественных явлений невозможно. Я хочу подчеркнуть, что в ту минуту я никак не могла понять, кто именно воспользовался мной как посредником.
— Продолжайте, пожалуйста.
— Я почувствовала, что мой дом окружен какой‑то... темной пеленой. Казалось, чернота ползала вокруг дома, прижимаясь к окнам. И какая‑то ее часть уже достигла меня. Часть проникла в мое сознание, стремясь заполнить его целиком и поглотить меня. Но для этого она должна была сначала физически меня подавить, а ей что‑то мешало.
— Ваша сила воли? — спросил Пек, не обращая внимания на усмешку Роупера.
— Отчасти. Но не только. Я вдруг поняла, что союзником и извечным спутником этой силы является тьма. Не знаю, что заставило меня так поступить, но я включила в доме все лампы. Во всех комнатах...
«В этом нет ничего необычного», — подумал Пек. Лично он не знал ни одной одинокой женщины, которая не боялась бы темноты. Многие мужчины тоже боятся, хотя никогда не признались бы в этом.
— Я почувствовала, что давление ослабело, — продолжала медиум, и по выражению ее лица Пек понял, что она сейчас как бы заново переживает это событие. — Но за окнами чернота эта существовала... и поджидала. Я была вынуждена блокировать свое сознание, чтобы не поддаться настойчивому желанию впустить ее в себя. Казалось, что‑то хочет меня поглотить. — Она вздрогнула, и Пек тоже почувствовал холодок на затылке.
— Должно быть, я впала в транс — больше ничего не помню. Кроме голосов. Они звали меня. Дразнили. И в то же время притягивали меня.
— Что же говорили эти голоса? Вы можете вспомнить?
— Нет. Слов не помню. Но я чувствовала, что они хотят, чтобы я выключила свет. Каким‑то образом я понимала, что достанусь им, если сделаю это. В конце концов я просто погрузилась в себя — спаслась в уголке своего сознания, где они не могли меня достать.
«Мне придется проявить всю свою смекалку, когда комиссар спросит, насколько я продвинулся в расследовании этого дела», — подумал Пек, сдерживая усталую улыбку.
Все почувствовали его скептицизм, но отнеслись к нему с пониманием.
— Когда мы с Крисом обнаружили Эдит, она была в трансе, — сказала Джессика. — Выйдя в тот вечер от вас, инспектор, мы внезапно испугались, что с ней тоже может что‑нибудь случиться. Крис, мой отец и мисс Киркхоуп подверглись нападениям, но мы совсем забыли об Эдит.
— И что же вы нашли в доме миссис Метлок? Помимо нашей уважаемой леди?
— Ничего определенного. Но мы почувствовали атмосферу. Какую‑то холодную, гнетущую атмосферу. Мне стало страшно.
Пек тяжело вздохнул:
— Неужели это нас действительно к чему‑нибудь приведет, мистер Кьюлек?
— Это поможет вам понять мою... гипотезу.
— Тогда, может, приступим?
Слепец сдержанно улыбнулся:
— Поверьте, я понимаю, насколько нелегко вам будет ее воспринять. Мы не можем представить вам ни веских доказательств, ни неопровержимых фактов. Тем не менее вам не следует отмахиваться от нас, как от слабоумных. Очень важно, чтобы вы серьезно отнеслись ко всему тому, что мы вам расскажем.
— Я пытаюсь, мистер Кьюлек. Пока вы рассказали очень немного.
Кьюлек склонил голову, признавая его правоту.
— Моя дочь и Крис Бишоп привезли Эдит сюда — они решили, что здесь она будет в безопасности. Как вы знаете, я был в больнице, но сегодня выписался. Вплоть до вчерашнего вечера Эдит была не в состоянии рассказать о случившемся. Когда Эдит нашли, она находилась в состоянии глубочайшего шока, и потребовалось немало времени, чтобы она пришла в себя. Единственное, что она повторяла, — это слова: «Остерегайтесь тьмы». По‑видимому, темнота каким‑то образом символизировала то, чего она испугалась. Я уверен, что от вашего внимания не ускользнуло, что все недавние события на Уиллоу‑роуд происходили в ночное время.
— А женщина, напавшая на вас в «Бичвуде»? Это было днем.
— Она убила своего хозяина накануне ночью. Я думаю, именно тогда помутился ее рассудок. И не забывайте, что она скрывалась в подвале «Бичвуда», в темноте.
— А убийство Агнес Киркхоуп и ее служанки? А повторное нападение на вас? А предполагаемое нападение на Бишопа? Все это было совершено в дневное время.
— Я убежден, что все эти преступники являются последователями Бориса Прижляка. Их безумие — особого рода. Думаю, что они представляют собой гвардию, которой Прижляк сохранил жизнь для каких‑то особых заданий. Это его защитники, если хотите.
— Зачем ему защитники, если он мертв?
— Не личные его защитники. Они оставлены, чтобы обеспечить выполнение его замысла. Как материальная сила, подстраховывающая его потустороннюю... силу.
Пек и Роупер обменялись смущенными взглядами.
— Не могли бы вы пояснить, что значит «потусторонняя сила»?
— Это сила не от мира сего, инспектор.
— Понятно. Кьюлек улыбнулся:
— Потерпите, инспектор, возможно, когда я закончу свой рассказ, вы увидите в этом какой‑то смысл.
Пек тоже на это надеялся, хотя ручаться бы ни за что не стал.
— Когда несколько лет назад Борис Прижляк пришел ко мне с предложением о сотрудничестве, он сказал, что в существование Бога не верит. По его мнению, ключ к спасению человечества лежит не в религии, а в науке. Болезни и голод были побеждены с помощью техники, а не молитв. Наши экономические и социальные достижения были достигнуты с помощью науки. Решение создать новую жизнь теперь зависит от нас самих; настанет день, когда мы сами будем выбирать даже пол новорожденного. Сама смерть, хотя ее и не удалось полностью победить, может быть отсрочена. Перед лицом научных открытий наши суеверия, предрассудки и страхи превратились в старомодный хлам. Угроза мировой войны была уничтожена не вмешательством божественной силы, а тем, что мы создали настолько грозное оружие, что его невозможно использовать. Старые преграды были разрушены, новые сметаются — не каким‑то высшим существом на небесах, а с помощью человеческой изобретательности.
Прижляк утверждал, что когда‑нибудь мы узнаем наконец и то, как мы заполучили эту изобретательность. То есть строго докажем, что нас создал не какой‑то таинственный Некто, а мы сами. И что никакого Бога нет...
Кьюлек говорил спокойным, ровным голосом, но Пек ощущал в его словах безумие Прижляка. В этом была холодная логика фанатика, а Пек знал, что люди этой породы наиболее опасны.
— Итак, если нет Бога, — продолжал слепец, — то нет и дьявола. Но, будучи прагматиком, Прижляк не мог отрицать существования зла.
Религиозные деятели и мистики на протяжении столетий злоупотребляли суевериями и невежеством своих последователей. Церковь всегда настойчиво твердила, что сатана реален: это помогало ей доказать существование Бога. А вот Фрейд не проводил различия между церковью и дьяволопоклонниками, показав, что каждый из нас проходит в своем индивидуальном развитии стадию первобытного анимизма и никто из нас не миновал ее, не сохранив в себе следов этой стадии. Все, что поражает нас как «сверхъестественное», питает эти рудименты анимизма внутри нас.
— Вы хотите сказать, что где‑то здесь, — Пек постучал себя по голове, — находится та наша часть, которая все еще желает верить во всякую чепуху вроде «злых духов»?
— Так говорит Фрейд, и я считаю, что он во многих отношениях прав. В сотнях случаев, когда церковники изгоняли бесов из мужчин и женщин, страдающих «дьявольским наваждением», рациональное исследование обнаружило бы у этих людей лишь ту или иную форму психоза. Шопенгауэр, например, утверждал, что зло проистекает из страха человека перед смертью, из страха перед неизвестным. Именно воля к жизни внесла в этот мир и в самого человека трагическое противоречие. Но вину надо было возложить на кого‑то другого — и сатана стал идеальным козлом отпущения. Точно так же — по той же причине, что на протяжении всей жизни человека преследуют несчастья и ему известна собственная несостоятельность, — человеку понадобился Бог, существо высшего порядка, которое должно было ему покровительствовать и отвечать на все вопросы. Существо, которое должно было спасти человека.
К несчастью для церкви, наступил век рационализма; можно сказать, что просвещение явилось величайшим врагом религии. Задаются вопросы: «Почему во имя справедливости совершаются преступления?», «Могут ли злодеяния привести к благу?». Почему люди, известные всему миру как злодеи, смели утверждать, что Бог на их стороне? Будут ли цивилизованные страны снова вести религиозные войны? Кто более преступен — шах Ирана или религиозный фанатик Аятолла Хомейни, ниспровергший его? Или Амин, утверждавший, что несколько раз разговаривал с Богом? Гитлер заявлял, что Бог на его стороне. Церковь до сих пор не ответила, почему на протяжении столетий проводились гонения на так называемых еретиков... В этом вопиющем противоречии Прижляк видел признание человеком своих собственных сил, предопределение его судьбы. Он исследовал свой собственный «первородный грех» и решил, что он не так страшен, как утверждает церковь. Сатана превратился в посмешище, всего лишь забавный миф. Пугало. Зло исходит только от самого человека.
Прижляк был убежден, что зло представляет собой некое энергетическое поле в нашем сознании. Следовательно, мы можем научиться пользоваться этой энергией, как научились пользоваться такими парапсихологическими способностями, как телекинез, экстрасенсорное восприятие или телепатия...
Кьюлек сделал паузу, чтобы полицейские смогли переварить сказанное.
— Я считаю, что Прижляку удалось осуществить свой замысел: он установил источник этой энергии и начал ее использовать. Я уверен, что он использует ее и по сей день.
— Это невозможно, — решительно возразил Пек.
— Многое из того, что казалось невозможным даже за время вашей жизни, стало достоянием науки, и знания во всех областях техники непрерывно прогрессируют. За последние сто лет человек совершил несравненно больше, чем за все предшествующие тысячелетия вместе взятые.
— Но Прижляк мертв, черт побери!
— Ему необходимо было умереть, инспектор. Я убежден, что Борис Прижляк и его последователи превратились в эту энергию.
Пек покачал головой:
— Простите, но я не могу в это поверить. Кьюлек кивнул:
— Я и не ожидал, что вы поверите. Я просто хотел, чтобы вы выслушали мою гипотезу, в истинности которой я убежден. Возможно, в ближайшие недели у вас появится повод поразмыслить над ней.
— Что вы имеете в виду?
— Безумие будет нарастать, инспектор. Оно распространится как эпидемия. Каждую ночь кто‑то будет поддаваться его воздействию, и чем больше людей оно подчинит себе, тем станет сильнее. Это как капли дождя на оконном стекле: одна капля сливается с другой, затем они обе сливаются с третьей, увеличиваясь и тяжелея, пока не образуют стремительный ручеек.
— Но почему ночью? Почему вы считаете, что все это происходит только в темноте?
— Я точно не знаю. Загляните в Библию и увидите, что зло постоянно соотносится там с тьмой. Возможно, библейская терминология исполнена более глубокого смысла, чем мы думали. Смерть — это тьма, ад — это темная, пугающая преисподняя. Дьявол всегда был известен под именем Князя Тьмы. И разве зло не отражает потемки человеческой души?
Возможно, тьма является материальным носителем этой энергии. Возможно, библейская идея о постоянной борьбе Света и Тьмы является истинной научной концепцией. Лучи света, независимо от происхождения, нейтрализуют и сводят на нет катализирующие свойства темноты.
Прижляк намекал на это во время нашей последней встречи, и я должен признать, что, хотя его идеи всегда казались мне смелыми и остроумными, в тот раз я подумал, что его рассуждения безумны. Теперь я в этом начал сомневаться.
Кьюлек заметно расслабился, сидя в кресле, и Пек понял, что слепец завершил изложение своей мрачной теории. Он посмотрел на всех присутствующих в гостиной и с удивлением отметил, что даже Роупер перестал ухмыляться.
— Вы понимаете, что все сказанное вами совершенно бесполезно для моего расследования? — без обиняков спросил он.
— Да. Пока это так. Но думаю, что скоро ваша точка зрения переменится.
— Потому что произойдет кое‑что похуже?
— Да, очевидно.
— Но, даже если это правда, что получит от всего этого Прижляк?
Кьюлек пожал плечами:
— Власть. Гораздо большую, чем та, которой он обладал при жизни. Новых последователей, число которых будет расти.
— Вы подразумеваете, что он до сих пор вербует сторонников? Кьюлек удивился, не заметив в вопросе Пека сарказма. Его вообще несколько удивляло, что полицейский так терпеливо все это выслушивал.
— Да, к нему примкнут другие. Очень многие.
Пек и Роупер обменялись взглядами, что не укрылось от Джессики.
— Вы что‑то скрываете от нас, инспектор? — спросила она. Пек выглядел встревоженным.
— Толпа, которая неслась вчера как одержимая, — я имею в виду тех, кому удалось убежать со стадиона, — рассеялась в близлежащем районе. Мы подбирали их на протяжении всего следующего дня. Многих находили мертвыми, причем выяснилось, что они сами накладывали на себя руки. Остальные... бессмысленно бродили вокруг мертвецов. — Преодолевая нежелание рассказывать о том, что было дальше, Пек посуровел. — Довольно многие направились прямо на Уиллоу‑роуд и снесли забор, окружавший «Бичвуд», вернее, то, что от него осталось. Мы нашли их на развалинах — они стояли там, будто чего‑то ожидая, как поганые стервятники.

Глава 19

Взгляд Бишопа был прикован к неподвижному телу в ванне. Бледное, искаженное смертью лицо уставилось на него.
Последние несколько лет ему нередко приходилось беседовать с Краучли, причем их разговоры обычно сводились к обсуждению душевного состояния Линн и велись на профессиональном уровне. Бишоп не мог сказать, что Краучли ему нравился, — подход психиатра отличался излишней эмоциональностью, — но он уважал Краучли как врача и видел, что преданность этого человека делу, служащему на благо пациентов, выходит далеко за рамки служебного долга. И вот чем все закончилось: пациенты убили его.
Были ли больными клиники те две женщины, которые Бишопа встретили? Скорее всего, нет — он не заметил в них признаков безумия. Являлись ли они орудием мести Прижляка, как стали им Браверман и его жена? Скорее всего. Они поступили на работу в это заведение, и пациенты, став их союзниками, убили работников, которые не подчинились новому смертельному безумию. Они принудили Краучли позвонить ему, а затем притащили врача сюда и утопили.
Рот доктора был приоткрыт, и последние пузырьки воздуха вырывались из его легких, поднимаясь на поверхность. Светлые волосы под водой потемнели и колыхались вокруг головы, словно водоросли. На лице застыло выражение ужаса.
А окончательно обезумевшие колотили в дверь, смеялись, выкрикивали имя Бишопа и грозили расправиться с ним. Небольшое зарешеченное окно оказалось на уровне его лица, и он увидел, что проволочная рама, как он и предполагал, была вмонтирована в стену. Бишоп в отчаянии осмотрелся в поисках предмета, которым можно было бы разбить окно, но в ванной комнате не нашлось ничего подходящего. Можно было попробовать стулом, но это был единственный предмет, удерживающий преследователей за дверью. Удары стали сильнее, их ритм упорядочился, будто толпа расступилась, предоставив кому‑то более сильному бить по двери ногой. Поставленный под углом стул содрогался. И тут Бишоп увидел вешалку для полотенец над радиатором. У него мелькнула слабая надежда: вешалка была стальной и довольно увесистой. Он поднял ее на уровень плеч, большое полотенце соскользнуло на пол. Схватившись одной рукой за треугольный крюк, а другой — за длинный металлический прут вешалки, Бишоп подбежал к окну и ударил по стеклу, едва не поскользнувшись на залитом лужами полу.
Стекло треснуло, и на месте удара появилось отверстие; но проволока, укреплявшая стекло, держала его крепко. Бишоп размахнулся и ударил еще раз. Проволока опять не порвалась. Стул пришел в движение. Он ударил снова.
Ножки стула уже заметно сдвинулись.
Еще раз удар по стеклу.
Ножки стула сдвинулись еще на дюйм.
Бишоп зацепил крюк вешалки за проволоку и потянул на себя, поворачивая крюк, чтобы захватить как можно больше проволочной сетки. Он тянул, пока проволока не лопнула. Тогда он отбросил вешалку и просунул пальцы в ячейки, не обращая внимания на острую боль от впившейся в руку проволоки, и стал бешено дергать, прислушиваясь к скрежету стула по мокрому полу. Из щели ему в лицо дул холодный ночной воздух. Куски стекла с проволочной сеткой выпадали из рамы, но сквозняк усилился, потому что дверь у него за спиной распахнулась, и тут он увидел, что сможет пролезть в образовавшееся отверстие... но их руки уже хватали его за плечи...
Они вцепились в его тело и стащили на пол, оглушая своими пронзительными воплями, эхом откатывающимися от кафельных стен. Бишоп отбивался, и его крики слились с криками безумцев. Они навалились на него, подминая своими телами. Чья‑то рука потянулась в его открытый рот, чтобы вырвать язык, но он сильно укусил ее, почувствовав привкус крови, прежде чем пальцы выскользнули изо рта. Его пронзила мучительная боль в паху, и он страшно закричал. Рубашку на нем разорвали, и острые ногти одержимых впились ему в грудь, оставляя на коже кровавые отметины.
Бишопа схватили за запястья, и он почувствовал, что ему пытаются сломать пальцы, загибая их назад. Внезапно его извивающееся тело подняли и понесли. Куда бы он ни посмотрел, вращая во все стороны головой, всюду маячили безумные, страшные лица. И тут он поймал на себе взгляд стоявших в дверях двух женщин — высокой и маленькой. Они улыбались, причем не зловеще, а очень мило, как при встрече его.
Он выгнулся всем телом, перед глазами мелькнула круглая лампа на потолке, и он на мгновение ослеп. Его бросили в ванну. Он захлебнулся, вода сразу проникла в нос и горло, выталкивая воздух крупными пузырями. На взбаламученной поверхности воды свет дробился бешено скачущими узорами, и Бишоп видел расплывчатые силуэты тех, кто склонился над водой и топил его. Мертвое тело Краучли зашевелилось под ним.
Дикая мысль, что доктор внезапно ожил, повергла Бишопа в еще большую панику, хотя остатками разума он понимал, что мертвое тело пришло в движение от волнения воды. Он рванулся наверх, сопротивляясь давлению рук, и постарался удержать голову над ее поверхностью. Прокашлялся, отрыгивая воду и заглатывая воздух. Его снова схватили за голову и опустили, дернув при этом за ноги. Вода захлестнула лицо, залив подбородок, нос, глаза. Он снова оказался под водой, и все в мире внезапно стихло. Он схватился за края ванны, но по рукам ударили и без труда сбросили со скользкой эмалированной поверхности. Над ним возникла тень, и он почувствовал на груди страшную тяжесть. Затем на бедрах. Совершенно беспомощный, Бишоп оказался прижатым к мертвому телу. Они его топтали.
Он почти перестал дышать. Закрыл глаза, и тьма окрасилась красным. Его губы были плотно сжаты, но пузырьки воздуха все же выходили. Сознание, как и тело, ослабевало, погружаясь в бездну. Краснота исчезла, осталась только непроницаемая засасывающая тьма — он теперь наяву переживал свой навязчивый кошмар, погружаясь все глубже, и там белели какие‑то пятна, которые, как он знал, были лицами тех, кто ждал его внизу. Он был нужен Прижляку. Но Прижляк мертв. И все же он был нужен Прижляку.
Он был уже в глубине океана, и его тело не двигалось и не сопротивлялось, подчинившись своей смертельной участи. Последняя серебристая бусинка воздуха вылетела из губ и начала свой далекий путь на поверхность океана. На дне его поджидало множество лиц, они ухмылялись и звали его по имени. Среди них был Прижляк — молчаливый, внимательно наблюдающий. Доминик Киркхоуп — злорадствующий. Браверман и его жена — смеющиеся. Прочие, среди которых были знакомые ему по видению в «Бичвуде», протягивали к нему свои сморщенные, изъеденные водой руки.
Внезапно Прижляк пришел в ярость, и остальные сразу перестали ухмыляться. Все неистово заорали.
Бишоп почувствовал, что поднимается на поверхность. Его вдруг охватило беспокойство оттого, что давление меняется слишком быстро и пузырьки азота свяжутся в тканях его организма, вызвав то, чего страшатся все глубоководные ныряльщики, — декомпрессию, кессонную болезнь.
Он вынырнул и начал сплевывать, с хрипом хватая воздух и давясь нечистой водой, попадающей при этом в глотку. Чьи‑то сильные руки держали его за лацканы. Сквозь гул в ушах он услышал чей‑то далекий голос: «Тут под ним еще один человек!»
Его вытащили из ванны и положили на мокрый кафельный пол. Ничего не соображая, он только заглатывал воздух. Перед ним появилось лицо Краучли, безжизненное тело которого свесилось над краем ванны; вода хлынула у него изо рта, как из дренажной трубы.
— Этот мертв, — произнес далекий голос.
Бишопа постукали по спине, и он отрыгнул остатки воды. Затем его подняли на ноги.
— Обопрись на меня, но постарайся не упасть, приятель. Мы тебя отсюда выведем.
Бишоп пытался рассмотреть своих спасителей, но комната с головокружительной скоростью вертелась перед глазами. Его тошнило.
— Назад! — Прогремели выстрелы, и он увидел, как от дверного косяка отлетели щепки. Фигуры в белом поспешно скрылись в темноте.
— Давай, Бишоп, старайся. Не могу же я тебя тащить.
Голос приблизился, и слова прозвучали отчетливей. Человек подсунул плечо под руку Бишопа и поддерживал его. Бишоп попытался вырваться, подумав, что это тоже маньяк, но тот не отпустил.
— Держись, приятель, мы на твоей стороне. Постарайся идти, ладно? Двигай ногами.
Они поплелись вперед, и Бишоп почувствовал, что силы возвращаются к нему.
— Молодчина! — произнес голос. — Отлично, Майк, я думаю, с ним все будет в порядке. Разгони эту проклятую свору.
Они свернули в темный коридор и начали медленно продвигаться к лестнице. Что‑то мелькнуло в темноте, и они оба выстрелили наугад — и тот, который шел впереди, и тот, который поддерживал Бишопа. Коридор на мгновение осветился вспышкой, и он увидел притаившихся сумасшедших — испуганных, но все же готовых в любую минуту наброситься.
Бишоп и его провожатые уже дошли до поворота лестницы, когда толпа решительно двинулась вперед.
Завывая, как привидения, она вылетела откуда‑то из темноты и покатилась вниз по ступенькам неразделимой единой массой.
Лишившись опоры, Бишоп упал в угол и увидел, что его провожатые подняли пистолеты и стреляют.
Огромное здание огласилось воплями боли и ужаса. Было слышно, как многие падают. Напиравшие сзади спотыкались и валились на раненых. Кто‑то примял вытянутую ногу Бишопа и забился в судорогах. Бишоп отпихнул его ногой.
Его подергали за рукав, и он вскочил, готовый драться.
— Идем, Бишоп, нам нельзя задерживаться здесь. — Он с облегчением понял, что это его спаситель.
— Кто вы такие, черт возьми? — спросил он, когда они спустились в следующий пролет. Внизу было немного светлее, но идущий впереди увидел выключатель и врубил свет. Коридор и лестницу залило сияние ламп.
— Сейчас это не важно, — ответил человек, на которого опирался Бишоп. — Давайте сначала выберемся отсюда.
Стук за спиной заставил их обернуться. Санитар, пытавшийся ранее напасть на Бишопа, стоял на лестнице чуть повыше. В руках он по‑прежнему держал прут.
Один залп — и его белая форма превратилась выше колен в кровавое месиво. Ноги подкосились, и он рухнул, выронив прут, загрохотавший по лестнице. Санитар схватился за ноги и невнятно забормотал. Остальные столпились у поворота лестницы, выпучив от ужаса глаза.
Бишоп и его союзники спустились в пролет, ведущий на первый этаж. Одежда Бишопа отяжелела от воды, но в крови снова циркулировал адреналин, придавая ему столь необходимые сейчас силы.
Внизу их ждали. Низкорослая женщина расплескивала у подножия лестницы какую‑то жидкость из жестянки. Затем отошла назад, поставила жестянку на пол и улыбнулась своей сообщнице. Высокая зажгла спичку и швырнула на ступеньки.
Воздух загудел от ослепительной вспышки бензина, и три человека на верхней ступеньке вскинули руки, защищаясь от нестерпимого жара. Пламя жадно пожирало деревянные ступени, подбираясь к ним, а за стеной огня, довольно улыбаясь, пятились к выходу обе женщины.
— Вниз нельзя, — крикнул один из спасителей Бишопа. — Но где‑то должен быть другой выход. У них должна быть пожарная лестница.
У Бишопа все еще кружилась голова, но он услышал, как второй сказал:
— Ты выдержишь, Бишоп? Мы собираемся идти назад.
Он кивнул, и все трое повернули обратно. Одетые в белое люди преградили им путь.
Пациенты в ночных рубахах, на которых алели отсветы пламени, выступили вперед, и Бишоп увидел среди них Линн.
— Линн! Это я, Крис! — крикнул он. — Идем с нами, Линн, пока весь дом не сгорел.
На какой‑то краткий миг Бишопу показалось, что Линн его узнала. Но это только разожгло ее ненависть. Она вырвалась из толпы и бросилась на него, размахивая руками и растопырив пальцы с острыми ногтями. Бишоп был слишком слаб, чтобы остановить ее; он упал, и Линн, перелетев через него, цепляясь за ступеньки, скатилась вниз, в пламя, и Бишоп отчаянно пытался схватить ее за щиколотку. Но лишь дотронулся до пятки, не в состоянии удержать. Ночную рубашку и волосы Линн охватило пламя, ее пронзительные вопли перекрыли все остальные звуки. Ее кувыркающееся тело исчезло в огне, и крики оборвались. Что‑то на мгновение выпало из пламени — что‑то почерневшее, обуглившееся, не имеющее ничего общего с человеческим телом. И тут же скрылось в наступающем огне.
— Нет! Нет... — Крик Бишопа перешел в глухой стон.
Спасители оттащили его от бушующего в нескольких шагах пламени. Бишоп совершенно обессилел и оцепенел от шока. Присмиревшие пациенты отползали назад — страшная смерть сообщницы вселила ужас в их помутившийся рассудок. Какое бы крайнее безумие ни подтолкнуло их к преступлению, животный страх оказался сильнее. Пациенты жалобно хныкали, страдая от нестерпимого жара и дыма, заполнившего лестницу.
— Надо сматывать, пока не поздно, — крикнул один из спасителей Бишопа.
— Верно, — отозвался его товарищ, чувствуя спиной жар.
Поддерживая Бишопа с обеих сторон и направляя свои «уэбли» 38‑го калибра на фигуры в переполненном коридоре, все трое осторожно продвигались вперед.
— Сюда, Тед, — сказал Майк, показывая револьвером направо. — В конце коридора есть окно. Тьфу, проклятие!
Свет в коридоре внезапно погас. Пожар повредил проводку? Или кто‑то выключил рубильник? Оба подумали о тех женщинах, которые устроили этот пожар.
На стенах коридора, озаренного изменчивыми багровыми всполохами, плясали черные тени. Скулившие от страха пациенты не сводили глаз с троих мужчин, отступавших по коридору и осторожно перешагивающих через распростертые на полу тела. Фигуры в белом снова медленно приближались, двери по обеим сторонам коридора начали открываться.
Тед нервно поглядывал направо и налево. Все стихло, слышался только гул и треск пожара.
— Похоже, они собираются снова на нас наброситься, — сказал он.
Больные выходили из палат и окружали их, молчаливо приглядываясь, но пока еще бездействуя.
Напряжение нарастало, истерия готова была вот‑вот возобновиться, и все трое понимали, что если это произойдет, то теперь их легко одолеть. Отступая в черноту коридора, каждый из них ощущал, как что‑то еще стучалось в их сознание, желая получить в него доступ.
Сигнал к новой атаке подала какая‑то старуха, стоявшая возле пылающей лестницы. Она широко расставила костлявые ноги и прижала к бокам сжатые кулаки; пламя уже лизало над ней потолок. Утробный крик зародился где‑то в самом низу ее живота, нарастая, достиг грудной клетки и вырвался из глотки пронзительным душераздирающим воплем. Остальные одержимые взвыли вместе с ней и, сорвавшись с мест, бросились на троих отступавших.
Потолок и верхний пролет над горящей лестницей раскалились; языки пламени вздымались вверх, и старое дерево охотно предавало себя огню. Громадный огненный шар ворвался в коридор, поглотив фигуры в белом, стоявшие на его пути, и опалив тех, кто находился слишком близко.
В сторону отступавших потянуло дымом, и они начали задыхаться.
Тед и Майк подтащили Бишопа, содрогающегося в попытках извергнуть попавший в легкие дым, к окну, и бросились открывать этот единственный путь к своему спасению. Огонь быстро распространялся, и пациенты, одежда на которых начала загораться, вбегали в открытые комнаты.
— Проклятие, оно заперто! — услышал Бишоп крик одного из своих спасителей.
— Так вышиби его к чертовой матери! — отозвался другой.
Они оба отошли на шаг и, заслонив глаза, выпустили в стекло заряды своих револьверов. Окно разлетелось вдребезги, и по охваченному огнем коридору шквалом пронесся холодный ветер.
Рывком подняв Бишопа на ноги, они подтолкнули его к окну. Высунув голову в ночную тьму, он глубоко вздохнул и почему‑то отпрянул от окна.
— Здесь... здесь нет пожарной лестницы! — задыхаясь, крикнул он.
— Прыгай! Тут всего два этажа!
Он залез на подоконник и ступил в пустоту. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем он коснулся земли.

Глава 20

Пек смотрел вниз на медленно движущийся транспорт и методично наполнял свои легкие дымом, прикуривая одну сигарету за другой. Представляют ли эти люди, снующие внизу на своих игрушечных автомобильчиках, что творится в городе? Наложить полный запрет на освещение странных событий последних недель было невозможно; средства массовой информации попытались связать трагедию на стадионе с происшествиями на Уиллоу‑роуд, весьма неохотно согласившись приостановить изложение всех подробностей до тех пор, пока власти не найдут какое‑нибудь разумное объяснение для успокоения широкой публики. Это соглашение между властями и средствами массовой информации было довольно искусственным, и, если бы произошло очередное крупное событие, оно бы неизбежно лопнуло. Журналистов нелегко заставить скрывать правду.
Он вынул изо рта наполовину выкуренную сигарету указательным и большим пальцами. Джанис постоянно твердила, что, если он не откажется от этой своей манеры, ему никогда не стать комиссаром. Иногда Пеку казалось, что жена говорит это вполне серьезно.
Пек отвернулся от окна и тяжело опустился в кресло у своего рабочего стола. Сигарету он затушил о стенку корзины для бумаг и бросил туда окурок. Манера? Ей потребовалось десять лет, чтобы отучить его от привычки скручивать сигареты вручную. Узел его галстука болтался где‑то на груди, рукава рубашки были закатаны до локтей. Изучая последнюю страницу только что законченного отчета, он провел рукой по лицу и услышал привычный скрежет щетины на подбородке. «Надо бы побриться, перед тем как показывать это заместителю Олдермана, — подумал он. — Арестуй я самого Джека Потрошителя, этому надутому болвану куда важней, чтобы я сначала побрился».
Перечитывая последние строчки своего отчета, он бессознательно водил рукой по затылку, и пальцы безжалостно поведали, что никаких новых волос за ночь чудом не прибавилось. "Наоборот, — подумал он, полностью переключившись на тактильные ощущения, — еще несколько сказали свое последнее «прости». Он быстро отдернул руку, чтобы кто‑нибудь случайно не увидел его сквозь стеклянные стены кабинета. Пек предпочел бы, чтобы его застигли за каким угодно занятием, но только не за ощупыванием лысины. Старея и чувствуя, что стареет, он тайно роптал. Говорят, что лысина свидетельствует о высокой потенции. Что‑то он в последнее время не замечал.
Пек захлопнул отчет, откинулся в кресле и достал из пачки очередную сигарету.
Что, черт возьми, происходит?
Происшествие во время футбола на стадионе пока было самым крупным, но произошли и другие, не менее тревожные события. Во‑первых, пожар, уничтоживший фэрфилдский «Дом отдыха». Во‑вторых, бунт в колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Эти маленькие ублюдки сначала набросились на надзирателей, а затем стали кончать с собой. Шестнадцать человек погибли, двадцать четыре тяжело ранены. А остальные? Где они? Обитатели другой психиатрической лечебницы, принадлежащей государственной службе здравоохранения и потому более известной под названием «сумасшедший дом», накинулись на персонал, а потом принялись кончать с собой, как и мальчишки из колонии. К счастью, тревогу подняли вовремя, но до того, как прибыл усиленный наряд полиции, погибло пятеро — две медсестры и трое пациентов. Самое непостижимое, что несколько человек из числа персонала присоединились к мятежу.
Кроме того, произошло немало мелких происшествий, которые, если разобраться, внушают даже больше опасений, чем крупные. Из‑за того, вероятно, что в них замешаны совершенно нормальные люди — во всяком случае, считавшиеся нормальными, пока каждый из них не совершил какую‑нибудь безумную выходку. Некий торговец умертвил всех животных в своем зоомагазине, после чего лег в постель с той единственной тварью, которой он сохранил жизнь, гордостью своей коллекции — десятифутовым южноамериканским удавом. Его нашли мертвым — удав обвился вокруг его шеи, как кашне. В женском монастыре три монахини лишились рассудка, и ночью, прокравшись по коридорам, пытались задушить подушками спящих сестер. Когда их застигли за этим занятием, они уже успели задушить двоих. Врач одной из больниц во время ночного дежурства (следствие установило, что он работал два дня и две ночи без перерыва) обошел почти все палаты и ввел каждому больному смертельную дозу инсулина. Только внезапное появление дежурной сестры предотвратило более дюжины смертей — бросившись на этого врача, она сама получила укол и была убита. Какой‑то строительный рабочий, заканчивая поздним вечером срочную работу в ремонтируемом офисе, оглушил своего бригадира и пригвоздил его к стене монтажным «пистолетом». Этот «пистолет» выстреливает шестидюймовые гвозди с силой, достаточной, чтобы пробить бетон, и к тому времени, когда остальные рабочие подбежали к своему несчастному бригадиру, его руки и ноги были намертво прибиты к стене. Спятивший рабочий умудрился выстрелить себе в голову, а стоявшему рядом чудом удалось избежать участи оказаться продырявленным, когда гвоздь прошел навылет, не потеряв скорости. Но всех превзошел в изощренном безумии мясник, предложивший покупателям свою расчлененную жену — «блюдо дня», только для постоянных покупателей. Часть ее бедра до сих пор не обнаружена, и полиция безуспешно пытается вычислить незадачливую домохозяйку, сделавшую столь «удачную» покупку.
Относительно прочих преступлений и самоубийств, имевших место в последнее время, нельзя было сказать наверняка, что они связаны с этими из ряда вон выходящими событиями. Да и какую можно обнаружить между ними связь, кроме того обстоятельства, что все эти кошмарные преступления совершались в ночное время? Неужели тьма, как утверждает Джейкоб Кью‑лек, действительно имеет отношение к этому безумию?
Пек включил гипотезу слепца в свой отчет, но поместил ее в особом разделе, не снабдив никакими комментариями. У него было искушение вообще выбросить ее из отчета, и он так бы и поступил, будь у него самого какая‑нибудь правдоподобная гипотеза. Страшно представить, что может подумать об всем этом комиссар, но он, Пек, был в этом деле всего лишь мелкой сошкой. Руководство взяли в свои руки высокие чины. Все, что от него требуется, — это снабжать их любой имеющейся у него информацией. Еще пару недель назад Пек считал, что Джейкоб Кьюлек немного тронутый; но произошло слишком много такого, что заставило его изменить свое отношение к нему. Если бы только удалось разузнать побольше о Борисе Прижляке! Когда‑то он жил в огромном многоквартирном доме возле Марилебонского вокзала, хотя, по свидетельству соседей, почти никогда там не появлялся. Осмотр его квартиры ничего не дал. Это было просторное, весьма неуютно обставленное жилище, без картин, книжных полок и каких‑либо безделушек. Немногочисленные предметы мебели были очень дорогими, но функциональными, и, судя по всему, ими никогда не пользовались. Очевидно, эта квартира была для Прижляка чем‑то вроде опорного пункта, а его деятельность — в чем бы она ни заключалась — протекала где‑то в другом месте. Даже та информация, которая была собрана в связи с массовым самоубийством в «Бичвуде», проясняла очень немногое. Если Прижляк и был лидером какой‑то идиотской религиозной секты, то его организация действовала на удивление осторожно. Похоже, у них не было никакого специального помещения для собраний. Как они пополняли свои ряды, тоже оставалось неясным. О работе, которой занимался Прижляк, — научной или любой другой, — не сохранилось никаких записей. Некоторые из его сподвижников были богаты, и в первую очередь — Доминик Киркхоуп. Пек предполагал, что Доминик и другие каким‑то образом финансировали проект Прижляка. Что их на это подвигло? Подлинный интерес? Или то была компания извращенцев, радовавшихся любой возможности собраться на оргию? Насколько позволяет судить информация, собранная о Киркхоупе и некоторых других, их сексуальные предпочтения были довольно необычными. Одно время Доминик Киркхоуп владел фермой в графстве Гемпшир, которую в ответ на многочисленные жалобы соседей обследовала полиция. Оказалось, что животных на этой ферме держали не для естественных целей. Скандал замяли, ибо возмущенные окрестные землевладельцы не захотели, чтобы их безмятежное существование нарушилось столь сомнительной известностью. Киркхоупу и его гостям не было предъявлено никаких обвинений, но вскоре после рейда полиции ферма перешла в другие руки. За Киркхоупом после этого некоторое время наблюдали, но если он и позволял себе впоследствии противозаконные сексуальные прихоти, то делал это весьма осмотрительно.
Наводились справки и о Бравермане, и о Ферьере — человеке, выпавшем из окна в институте Кьюлека: ни о ком из них не удалось пока раскопать ничего необычного. Браверман был творческим руководителем рекламного агентства, ведущей фигурой в своей области. Ферьер — библиотекарем. Они не поддерживали между собой никаких явных отношений. Являлись ли они последователями Прижляка?
В деле об убийстве Агнес Киркхоуп и ее служанки существовала только одна зацепка. В день убийства соседи заметили возле дома мисс Киркхоуп двух прогуливающихся женщин Не будь этот район таким малолюдным и тихим, никто не обратил бы на них внимания, но поскольку район был именно таким, разные люди видели, как какие‑то женщины два или три раза прошлись мимо дома мисс Киркхоуп. Вероятно, они ждали благоприятного момента для нападения. Одна из них была высокой, а другая низкорослой.
Крис Бишоп сказал, что две женщины — одна высокая, другая низкорослая — встретили его и в фэрфилдском «Доме отдыха». Те же самые? Возможно. Даже вероятнее всего. У Пека почти не осталось подозрений, касающихся исследователя‑парапсихолога. Он, без сомнения, был во всем этом замешан, но только как потенциальная жертва — в этом детектив был теперь уверен. Напротив, все было направлено против самого Бишопа, кто бы — или что бы — за этим ни скрывалось. Почему? Да черт его знает! Все это лишено было всякого смысла.
Бишопу повезло, что Пек приказал приставить к нему «хвост». Двое полицейских, следивших за ним в тот вечер, сопровождали его до психиатрической лечебницы, а когда получили по радио приказ доставить Бишопа в дом Кьюлека, зашли внутрь. И увидели, что пациенты пытаются утопить Бишопа в ванне. Хорошо еще, что сыщики были вооружены — в то время Пек еще подозревал Бишопа в убийстве и не мог рисковать жизнью своих людей. Без огнестрельного оружия они бы не одолели впавших в буйство сумасшедших. Его люди тоже видели в психушке двух женщин, которые подожгли лестницу. Дом сгорел дотла, и более половины пациентов погибли. Бишоп, бедняга, потерял при пожаре свою жену.
Погиб весь медицинский персонал, то ли в огне, то ли еще раньше — никто этого теперь не узнает. Бишоп и оба сыщика видели нескольких санитаров мертвыми еще до того, как возник пожар. Некоторые пациенты выпрыгнули из того же окна, через которое выбрались Бишоп и люди Пека, и разбежались во тьме кто куда; позднее их подобрали патрульные машины. Другим удалось воспользоваться пожарной лестницей в задней части здания; в ту же ночь их обнаружили на улицах города. Но некоторые бесследно исчезли. Подсчет погибших и оставшихся в живых, проведенный на следующий день, не совпал с известным числом пациентов и персонала.
Пек озадаченно почесал большим пальцем кончик носа. Что, если предложить объявить общую тревогу и предупредить общество об угрозе, блуждающей по улицам? Но он тут же отбросил эту мысль. Зачем ему обвинения в паникерстве, если право принимать такие решения возложено на парней с верхнего этажа? К тому же вся эта темная история пока разворачивается только к югу от реки. Нет никаких причин вызывать панику в других частях города. Нет, он просто вручит комиссару свой отчет и предоставит начальству с ним разбираться. «Но, к сожалению, зараза расползается», — подумал он, изучая большую карту Лондона на стене своего кабинета, утыканную зелеными булавками. Каждая из них отмечала место новых происшествий, объединенных тем, что они произошли в ночное время и были связаны с тем или иным видом зловещего помешательства. Что там Кьюлек говорил насчет дождевых капель на стекле? Похоже, они действительно наращивают силу и скорость.
Полицейские камеры и больничные палаты переполнены людьми, которых пришлось взять под стражу ради их же безопасности. Акты насилия совершали далеко не все, но у каждого из них был одинаково бессмысленный вид. В настоящее время таких набралось уже несколько сотен, в основном это были футбольные болельщики. Инцидент на стадионе квалифицировали как проявление массовой истерии. Массовая истерия? Какая там, к черту, истерия! Сказать так — значит не сказать ничего. К счастью, широкая публика восприняла инцидент на стадионе как единственный крупномасштабный феномен, и власти стараются всячески преуменьшать остальные, сравнительно «мелкие» происшествия, ни разу не предположив, что между ними существует какая‑то связь, и пресекая попытки ее установить. Состояние задержанных стремительно ухудшается, и те из них, кто был взят под стражу в числе первых, превратились черт знает во что. Десятки человек, в основном с Уиллоу‑роуд, умудрились покончить с собой, поскольку непрерывно наблюдать за таким количеством людей у власти нет никакой возможности. Многие, полностью утратившие волю к жизни, получают питание внутривенно. Зомби — так назвал их Бишоп во время их встречи в начале этой недели. Подходящее слово. Уместное. Это именно зомби. Одни бессмысленно слоняются целыми днями, другие что‑то бормочут, остальные, погрузившись в себя, пребывают в молчании и неподвижности. Медики озадачены. Они предполагают, что часть мозга у этих людей атрофировалась, — та часть, которая управляет мотивацией поступков. Они употребляют какой‑то замысловатый термин, но, как это ни называй, суть одна: эти люди превратились в зомби. Единственное, что их волнует, единственное, что заставляет припадать к окнам больничных палат и камер, — это наступление ночи. Все они приветствуют тьму. И это беспокоило Пека больше всего, потому что это подтверждало теорию Кьюлека.
Не меньшую озабоченность вызывал тот факт, что более семисот человек были объявлены пропавшими, причем большинство составляли болельщики, разбежавшиеся по городу после матча. Пек резко, со скрипом отодвинул кресло. Поправив галстук, он снова подошел к окну, опуская на ходу закатанные рукава. Сделал несколько глубоких, резких затяжек, чтобы докурить сигарету перед тем, как идти на встречу с комиссаром. Семьсот человек! Он еще раз пристально посмотрел вниз на размеренное движение автомобилей. Куда, скажите на милость, могли подеваться семьсот человек?
— Кыш, проклятая! — Даф запустил обломком кирпича в существо, выхваченное из тьмы лучом фонаря, прикрепленного к его шлему. Крыса спрыгнула с узкого выступа, идущего вдоль сточного канала, плюхнулась в воняющую нечистотами воду и исчезла в темноте.
Даф повернулся к своим спутникам:
— Здесь будьте начеку. Начинается старая канализационная сеть.
Человек, пробиравшийся за ним по пятам, сморщил нос от тяжелого азотистого запаха и проклял про себя умников из Совета Большого Лондона, придумавших для него это небольшое неприятное поручение. Плачевное состояние канализационных сетей крупнейших городов страны вызывало всеобщую озабоченность, поэтому всюду спешно проводили проверки, чтобы не произошла еще одна катастрофа вроде манчестерской. На оживленных дорогах в северной части города появились огромные щели — достаточно большие, чтобы туда мог провалиться автобус. Эти щели возникли в результате разрушения стен подземных сооружений. Проблема назревала годами, но не попадала в сферу общественного внимания, и потому ее решение постоянно откладывалось. Теперь, когда на улицах появились щели и трещины, власти забеспокоились, что слишком многое будет бросаться публике в глаза, да и в носы тоже, поскольку снизу поднимался отвратительный смрад. Баркли, счастливчик, избранный в своем департаменте для обследования этой части лондонской канализации, вздрогнул от промозглой сырости и представил, как весь город проваливается в эти вонючие катакомбы. Чтобы не сглазить, он придержал готовое сорваться с языка ругательство.
— Все в порядке, мистер Баркли?
Он прикрыл глаза от слепящего света фонарика на голове Дафа.
— Да, продолжим. Так вы говорите, что перед нами наиболее обветшалая часть канализации?
— Когда я заглядывал сюда последний раз, она была в плохом состоянии. Но это случилось года два назад.
«Потрясающе», — подумал Баркли.
— Ну, показывайте.
В инспекционную группу входили три человека: Чарли Даф, старший мастер управления водоснабжения, Джефри Баркли из министерства и Терри Коулт, помощник мастера. Двигаясь по старому тоннелю, они были вынуждены пригибать головы, а Баркли старался по возможности не касаться покрытых плесенью стен. Но случайно поскользнулся и провалился по колено в мутную жижу.
Терри Коулт усмехнулся и поддержал Баркли за локоть.
— Тут довольно скользко, верно? — весело спросил он.
— Через пару минут станет полегче, мистер Баркли, — тоже улыбаясь, сказал Даф. — Тоннель впереди расширяется. Вы только посмотрите на эту кладку.
Он потыкал потолок заостренным металлическим прутиком, который всегда брал с собой на проверку канализации. Оттуда посыпались обломки цемента и кирпичей.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Баркли, посветив вверх фонариком. — Выглядит довольно скверно, не так ли?
В ответ Даф только хмыкнул и зашагал дальше, тыкая на ходу потолок. Сверху неожиданно упал целый блок кирпичной кладки, и Баркли, испугавшись, вскрикнул.
Даф мельком взглянул на повреждение, покачал головой и что‑то пробурчал.
— Я бы посоветовал вам тыкать чуточку послабее, Даф, — сказал Баркли. Сердце у него бешено колотилось. Мала того, что это задание оказалось таким неприятным, так оно еще и опасно. — Мы же не хотим, чтобы кладка свалилась нам на головы?
Даф все еще что‑то бормотал и качал головой, от чего луч его фонаря метался по стенам.
— Все эти старые тоннели одинаковые, — произнес он наконец. — Чтобы привести их в порядок, нужны миллионы. Когда их строили, они были вполне надежными, но все это движение наверху, все эти чертовы грузовики‑джаггернауты, все эти новые дома... Люди, которые строили это сооружение, и думать не могли, что ему придется выдерживать такие нагрузки. К тому же они не представляли, сколько дерьма будет проходить по этим каналам.
Баркли вытер свои измазанные руки о комбинезон.
— К счастью, это меня не касается. Я должен только представить отчет.
— Вот как? — спросил из‑за его спины Терри. — А кто, по‑вашему, будет за это платить? Снова залезут в наши карманы?
— Так мы идем или нет? Не очень‑то приятно корчиться тут в три погибели. — Баркли не терпелось поскорей покончить с этой проверкой.
Даф повернулся и пошел вперед, обшаривая своим наметанным взглядом своды тоннеля в поисках разломов и признаков оседания. Их было полно.
Сзади снова послышался голос напарника:
— Знаете что, мистер Баркли? Если вы тут заблудитесь, то будете годами бродить, а выхода не найдете.
«Вот пидер», — подумал Даф, но только усмехнулся про себя.
— Тоннели тянутся на десятки миль, — продолжал Терри. — Можно пройти весь Лондон из конца в конец.
— Боюсь, что Темза преградит дорогу, — язвительно заметил Баркли.
— Ага, если вы ее найдете, — невозмутимо отозвался Терри. — Только до этого вы успеете утонуть. Вы бы видели эти тоннели после сильных дождей. Некоторые заливает до потолка. Вы только представьте, каково здесь бродить, — батарейки фонаря садятся, вокруг что‑то носится в кромешной тьме. Я думаю, в конце концов вас сожрут крысы. Эти твари тут здоровенные.
— Ладно, Терри, завязывай, — посоветовал Даф, посмеиваясь. — Тут уже повыше, мистер Баркли. Скоро сможем стоять во весь рост.
Болтовня Терри нисколько не задела Баркли — он понимал, что этот идиот просто пытается его попугать. Но он ничего не мог поделать с тем страхом, который нагоняли на него сами тоннели. Он ощущал страшное давление, направленное прямо на него, точно город медленно оседал, напирая, сдавливая и сплющивая дюйм за дюймом своды тоннелей. Ему придется упасть в эту жижу, обвалившийся потолок протолкнет его вглубь, и он будет вынужден глотать нечистоты...
— Вот мы и пришли! — Терри показал туда, где тоннель, по которому они шли, соединялся с другим.
Баркли с удовольствием перешел туда и выпрямился. Эта ветка канализационной сети имела в ширину примерно двенадцать футов и довольно высокий сводчатый потолок, и боковые дорожки вдоль канала были достаточно широкими.
— Здесь, похоже, все в полной исправности, — заметил Баркли, и его голос гулко прозвенел, отраженный влажными изогнутыми стенами.
— На этом участке все вроде бы нормально, — сказал Даф. — Самые большие неприятности доставляют нам трубы и маленькие подземные водоводы — вы не представляете, чем они только ни забиваются.
— Нет, я имел в виду кирпичные своды. Похоже, что здесь они прочные.
Даф снял со своего шлема фонарик и посветил в тоннель, присматриваясь, не появились ли разломы на стенах и потолке.
— Выглядит вполне прилично. Чуть подальше находится ливневый водослив. Давайте взглянем на него.
Баркли уже окончательно перестал ориентироваться в пространстве и не понимал, куда они шли — на север или на юг, запад или восток. Помощник мастера прав: заблудиться в этом лабиринте проще простого. Он слушал, как Даф тычет стены своим железным прутиком, и на мгновение задумался. Что заставляет человека избрать себе подобную карьеру? Карьеру? Нет, это неверное слово. Люди такого пошиба не делают карьеру — они просто работают. Или взять этого парня — работать в каком‑нибудь гараже или на фабрике было бы куда лучше, чем ползать в темноте среди городских нечистот. Однако, подумал Баркли, слава Богу, что находятся глупцы для выполнения этой работы. По пути он заглядывал во все проходы, ведущие к главному каналу, и невольно вздрагивал при виде кромешной тьмы, проникнуть сквозь которую луч его фонарика был бессилен. Ему представилось, что одна из тех огромных крыс, про которых говорил помощник мастера, притаилась там, готовая напасть на всякого, кто нечаянно забредет в ее логово. Или гигантский уродливый паук, питающийся липкими порождениями тьмы, который затянул весь тоннель своей паутиной в ожидании ничего не подозревающей жертвы... Или исполинский слизняк, присосавшийся к заросшим лишайником стенам, жаждущий попировать человечиной...
— О Господи!
Даф резко обернулся на крик Баркли.
— В чем дело? — спросил он чуть более взволнованно, чем следовало.
Чиновник показал на боковой тоннель:
— Там что‑то шевелится! — Рука у него дрожала. Мысленно проклиная Баркли, Даф вернулся и заглянул в проход.
— Скорей всего, это была крыса, — ободряюще сказал он. — Их тут до черта.
— Нет, нет, это было гораздо крупнее!
— Обман зрения, и больше ничего. Тут всегда разыгрывается воображение. Чтобы к этому привыкнуть, требуется время.
Терри заглянул в проход из‑за спины Баркли, улыбаясь до ушей.
— Говорят, в канализации водятся жертвы убийств, трупы которых сбрасывают сюда, чтобы избавиться от улик, — услужливо сообщил он.
— Уймись, Терри, — сказал Даф. — А то у меня мурашки по коже пошли. Видите, мистер Баркли, там ничего нет. — Свет трех фонарей отбросил тьму назад, не обнаружив ничего, кроме стен, покрытых желто‑зелеными полосами. — Должно быть, когда вы проходили мимо, из‑за вашего фонарика возникли какие‑то тени. Ничего страшного.
— Простите. Надеюсь...
Но Даф уже отвернулся и, фальшиво насвистывая, зашагал вперед. Бросив последний взгляд в тоннель, Баркли последовал за ним. Но нервное напряжение не отпускало. Ну и работенка ему досталась!
Терри отошел от бокового прохода, и вдруг ему показалось — только показалось, — что он слышит какие‑то звуки.
— Сам себя, дурак, запугал, — пробормотал он себе под нос.
Баркли старался не отставать от Дафа, чувствуя себя немного спокойнее рядом с этим деловым, здравомыслящим человеком. Но мастер внезапно остановился, и чиновник едва не налетел на него. Даф осветил фонариком дно тоннеля.
— Там в воде что‑то есть, — сказал он.
Баркли посмотрел на освещенное широким лучом фонаря дно тоннеля. Какой‑то предмет медленно плыл по течению, время от времени натыкаясь на покатую стенку боковой дорожки.
— Что же это такое? — с любопытством спросил Баркли.
— Это труп, — сказал Терри, подходя к ним.
Даф понял, что на этот раз его напарник не шутит. Став на колени на краю дорожки, он зацепил плывущий предмет металлическим прутиком. Когда Даф начал его подтягивать, труп медленно перевернулся. Все трое остолбенели, увидев распухшее серое лицо и широко открытые глаза мертвеца.
Баркли согнулся пополам возле сырой стены, чувствуя, что его желудок заходил вверх‑вниз, как обезумевший лифт. Пытаясь совладать с мучительной тошнотой, он услышал голос Терри:
— Господи Иисусе, еще один!
Услышав всплеск, он заставил себя открыть глаза. Терри спустился в канал — его высокие болотные сапоги надежно защищали его от вонючего потока, доходившего ему до самых колен. С трудом передвигая ноги, Терри направился к трупу, прибившемуся к другому берегу канала.
— Кажется, это женщина, — крикнул он через плечо.
— Ладно, Терри. Попробуй поднять ее на дорожку, — сказал Даф. — Потом вернемся и приведем людей, чтобы убрать их отсюда. Мистер Баркли, вы не поможете нам вытащить этого?
Баркли в ужасе отпрянул к стене:
— Я... я не знаю...
— Вы не поверите, — снова послышался голос Терри. — Но плывет еще один.
Даф и Баркли проследили за его взглядом и увидели приближающийся по направлению к ним предмет. Это тоже была женщина; белая ночная рубашка колыхалась и пузырилась вокруг нее. Она была обращена лицом кверху, и ее остекленевшие глаза были уставлены в капающий потолок. К счастью для желудка Баркли, ее лицо было не таким распухшим, как у первого найденного ими мертвеца.
— Хватай ее, Терри! — приказал Даф.
Напарник взгромоздил на дорожку труп, который держал в руках, и направился к следующему. Они наблюдали, как Терри поймал тело за ногу: Даф — придерживая за лацканы мертвеца, плавающего у него под ногами, а Баркли — поражаясь отсутствию нервов у помощника мастера. Видимо, парень был слишком туп, чтобы что‑то переживать.
Терри наклонился над утопленницей, намереваясь подхватить ее под мышки. То, что произошло дальше, вызвало у обоих наблюдателей одинаковую реакцию, но с различными последствиями.
Как только голова Терри приблизилась к лицу женщины, из воды выскользнули бледные руки и обвились вокруг его шеи. Он закричал, но, влекомый вниз, издал захлебывающееся бульканье и погрузился в воду. Он отчаянно пытался высвободиться Из смертельного объятия, от чего лениво текущий поток превратился в кипящий водоворот, но тварь не разжимала рук и тащила его вниз.
У Баркли отвалилась челюсть в беззвучном вопле, и он не почувствовал, как по его ватным ногам заструились горячие испражнения. Засунув в рот кулаки, он попятился к стене.
Шок у Дафа мгновенно перешел в парализующую боль, начавшуюся в области груди и быстро распространившуюся по всей верхней части тела. Какая‑то кровавая слепящая пелена поплыла перед глазами, и он упал в воду: сердце его остановилось раньше, чем он успел захлебнуться.
Баркли видел, как Терри еще раз показался на поверхности воды, и заметил в глазах помощника мастера, устремленных на женщину, какое‑то недоумение. Она сжимала юношу в страстном любовном объятии и улыбалась потрескавшимся, изъеденным ртом. Терри рванулся назад, и тварь исчезла вместе с ним.
Во взбаламученной зеленоватой жиже Баркли видел тусклое свечение фонарика на шлеме Терри, но постепенно волнение стихло, сменившись рябью, которая тоже разгладилась после того, как последние пузыри всплыли на поверхность. В конце концов светящаяся точка фонарика потухла. Вода была неподвижна. Пока она не всплыла. Покрытая зеленоватой слизью. Глядя на него. И улыбаясь.
Баркли пронзительно завизжал, и по мрачному подземелью прокатилось эхо, передразнивая его на сотни ладов. В тоннеле все пришло в движение. Из темных переходов выступали какие‑то фигуры. Другие брели по колено в воде, причем появлялись с той стороны, откуда он с двумя рабочими только что пришел. Он не хотел смотреть, но ничего не мог с собой поделать и судорожно вертел головой, освещая скачущим лучом фонаря эти приближающиеся привидения. Чья‑то холодная мокрая рука сомкнулась на его лодыжке.
Женщина стояла совсем близко, и он отдернул ногу от края дорожки. Длинные мокрые волосы свисали ей на глаза, как крысиные хвосты, белая рубаха была разорвана до лобка, обнажая отвислые груди и раздутый, как у голодающей, живот. Баркли усомнился, что она мертва.
Женщина снова потянулась к нему и начала выбираться на дорожку.
— Нет! — Он отпихнул ее ногой и на четвереньках отполз в сторону. — Отстань от меня!
Кое‑как поднявшись на ноги, он отступал, прижимаясь к стене и обдирая спиной лишайник. Но она ползла в его сторону. Остальные тоже постепенно приближались.
Он бросился в проход, оказавшийся у него за спиной, но и оттуда к нему потянулись белые трясущиеся руки. Задыхаясь и скуля, он метнулся назад, в главный тоннель, упал вниз головой в медленно текущий поток, вынырнул, поднимая тучи брызг, и побежал, не переставая орать. Переполненная нечистотами вода затрудняла бег, но ему казалось, что за его ноги цепляются обитающие на дне твари, стараясь его задержать. Высоко поднимая колени, он прыжками несся по каналу — прочь от этих темных фигур, следующих за ним по пятам, прочь от этой женщины, пытающейся заключить его в объятия. Он все чаще и чаще наталкивался на какие‑то предметы, но боялся посмотреть вниз, зная, что это за предметы; зная, что если посмотрит, то из воды высунутся руки и потащат его на дно. Канал вышел в какую‑то огромную круглую камеру, потолок которой, подпертый крепкими металлическими столбами, возвышался футов на тридцать — сорок. Напротив входа была устроена плотина, регулирующая уровень воды в канализации. Но Баркли ее не заметил. Потому что его ждали именно здесь.
Одни стояли на выступе, опоясывающем круглую камеру, другие — прямо в воде. Все новые и новые протискивались в многочисленные проемы в круглой стене. В воде было полно трупов, некоторые из них уносило течением в различные стоки. Луч его фонаря перескакивал с одного лица на другое, и у него возникло дикое ощущение, что он находится в каком‑то подземном соборе, а эти покрытые черной слизью люди — певчие, ожидающие выхода регента. Луч фонаря начал тускнеть, и постепенно окружающая тьма поглотила его яркость. Во мраке за ним следили сотни глаз; поднимавшиеся со дна газовые испарения ударили ему в нос. Зловоние почему‑то резко усилилось.
Он начал отступать из переполненной камеры. Но ему на плечо легла чья‑то белая влажная рука. Бежать было некуда.

Глава 21

Бесшумная и незаметная, кошка пробиралась по мокрой от дождя улице, стараясь держаться в тени. Если бы дождь не перестал, она сидела бы где‑нибудь в укрытии. У этого животного не было хозяина, оно не нуждалось в постоянном жилище и существовало только за счет собственной хитрости, собственной вороватости и скорости собственных ног. Люди не жалуют животных такого сорта и никогда не держат их у себя в доме, ибо эта кошка была из тех, кто питается падалью и отбросами, и ее вид говорил сам за себя. Редкий черный мех у нее на спине зиял проплешинами, напоминая о сражениях с такими же отщепенцами, в которых ей удалось избежать самого худшего. От одного уха остался только торчащий из головы бесформенный обрубок; пес, нанесший ей это увечье, окривел с тех пор на один глаз. Ее когти затупились от бесконечной беготни по асфальту ч но, выпущенные в критическую минуту, по‑прежнему таили в себе смертельную опасность. Кожа на подушечках ее лап была жесткой и грубой. Кошка принюхалась к влажному ночному воздуху, и ее стеклянно‑желтые глаза блеснули в тусклом свете уличного фонаря.
Она свернула в темную подворотню и направилась к мусорным бакам, сразу уловив чутким носом запахи других ночных существ. Большинство из них было ей знакомо; одни она воспринимала как дружественные, другие заставляли напрягать ее и без того обостренные чувства. Тут явно побывали коварные длиннохвостые существа — ее трусливые враги, всегда предпочитающие бегство сражению. Они уже ушли. Побывали здесь и кошки, но и их след простыл.
Принюхиваясь, кошка ступала по разбросанному на земле мусору, затем вскочила на один из баков, крышка которого, к ее огорчению, оказалась плотно закрыта. Крышка соседнего была полуоткрыта, и сквозь узкую щель в форме полумесяца доносился запах разлагающейся пищи. Кошка с любопытством сунула в отверстие нос и поворошила лапой скомканную бумагу и мусор, наваленные сверху. В результате ее настойчивых стараний крышка слегка сдвинулась, а когда кошка сунула в щель голову и верхнюю часть туловища, крышка съехала и с оглушительным грохотом упала на землю. Напуганная устроенным шумом, кошка пулей вылетела наружу.
Она остановилась у входа в подворотню, навострив единственное целое ухо и высоко задрав нос, чтобы вовремя учуять враждебные запахи. И оцепенела, обнаружив в воздухе слабый едкий запах. Редкая шерсть у нее на спине стала дыбом. Поскольку ее приятели были здесь всего несколько минут назад, кошка пришла к выводу, что чужак, присутствие которого она ощущала, принадлежал к людской породе, но все же не был человеком. Этот запах подкрался к остолбеневшей кошке, как какая‑то ползучая тварь, и перепуганное животное, зашипев, обнажило зубы. По мокрой от дождя мостовой что‑то двигалось.
Кошка ощерилась, выгнула спину и сердито зашипела, широко разинув пасть. Невзирая на страх, она демонстрировала свое презрение, сузив сверкающие злобой глаза. Фонари потускнели, точно их заволокло туманом, и с мокрых тротуаров исчезли их отражения. Послышался глухой металлический звук — это задрожала и медленно приподнялась крышка люка, расположенного в центре мостовой. Вот она стала вертикально, и оттуда показалось что‑то темное. Очертания того, что появилось на краю люка, были кошке знакомы. Она знала, что это человеческая рука. Но теперь инстинктивно понимала, что эта рука принадлежит не человеку.
Кошка прошипела напоследок еще раз и бросилась наутек, инстинктивно стараясь, вопреки своему обыкновению, держаться не в тени, а на свету.
Под видавшим виды навесом сидели трое юнцов. Двое белых и негр. Они попыхивали сигаретами и дрожали от холода.
— Я не собираюсь тут больше торчать, — сказал негр. — Зуб на зуб не попадает.
Его звали Уэзли; попавшись на краже, он был условно освобожден и отбывал испытательный срок.
— Заткнись и подожди минутку. Уже немного осталось, — сказал его приятель по имени Винсент.
Он отбывал испытательный срок за то, что чуть не убил своего отчима.
— Поздновато, Вин, — сказал третий. — Никого уже не будет.
Его звали Эд (друзья полагали, что это сокращенное от Эдварда, а на самом деле это было — от Эдгара). Недавно он закончил исправительную школу для малолетних преступников.
— И что же вы собираетесь делать? — спросил Вин. — Идти по домам? А деньги на завтра у вас есть?
— Нет, но я околеваю от холода, — ответил Уэзли.
— Ты всегда околеваешь от холода. Скучаешь по добрым старым Карибам, а?
— Да не был я там никогда. Родился в паршивом Брикстоне, понял?
— Не в этом дело. А в твоей поганой крови. Вы все скучаете по вашему вонючему солнцу. Из‑за него у вас волосы курчавые.
— Отстань от него, Вин, — посоветовал Эд, выглядывая из‑под навеса. — Ты что, не знаешь, что он теперь член «Фронта»?
— Скажешь тоже! Так они его и приняли! Он же черномазый.
— Ну и что? Все равно я не желаю, чтобы они сюда приезжали. Особенно пакистанцы. Их итак развелось слишком много.
Приятели покатились со смеху. Уэзли, марширующий в рядах «Национального фронта» с плакатом «Британия — для белых», — это уже чересчур. Сбитый с толку их смехом, Уэзли решил не обижаться. И засмеялся вместе с ними.
— Ну‑ка, замолчите, — внезапно сказал Эд. — Кажется, кто‑то идет.
— Точно. Это к тебе, Эд, — сказал Вин, вскакивая на ноги. — Мы с Уэзли будем в кустах.
— Почему всегда я? — возмутился Эд. — Сегодня твоя очередь.
Вин похлопал его по щеке, причем последний хлопок был весьма ощутимым.
— Ты же у нас красавчик, вот почему. Ты нравишься им больше, чем мы. Они принимают тебя за своего, ясно?
В который раз белокурый Эд проклял свою смазливую внешность. Лучше бы у него было такое же грубое рябое лицо, как у Вина, и короткие рыжие волосы.
— А как насчет Уэзли?
— Нет, они неграм не доверяют. Считают, что все они бандиты. — Он шутливо пихнул своего дружка: — Верно, Уэз?
Уэз оскалил в темноте зубы.
— Тут они попали в точку, приятель, — сказал он, подражая говору своего отца.
Хихикая и подкалывая друг друга, Вин и Уэзли выскочили из‑под навеса. Эд остался один. Он сделал последнюю затяжку и прислушался к приближающимся шагам. Этот навес был излюбленным пристанищем для самых разнообразных любовников, а с тех пор, как в окрестные рабочие районы просочились представители среднего класса, разнообразие заметно увеличилось. Стоимость ежедневных поездок на работу из предместья в Лондон стала для nouveaux pauvres непомерной. Район, который за несколько лет стал, по существу, многонациональным, быстро превращался теперь в многоклассовый. Эд бросил на землю окурок и достал из кармана джинсовой куртки еще одну мятую сигарету. Он хотел уже было выйти из укрытия, как вдруг заметил, что приближаются двое. И быстро отступил в тень.
Мимо в обнимку прошла парочка; Эд испугался, что они захотят воспользоваться его убежищем для своих нужд, но они не свернули, и мальчик понял, что стойкий запах мочи под навесом отпугнет даже самых нетерпеливых любовников. Он шепотом выругался и глубоко засунул руки в карманы. «Слишком поздно, — подумал он. — Наверное, никого уже не будет». Но по предыдущему опыту он знал, что для некоторых одиноких мужчин не имеют значения ни позднее время, ни отдаленность мест, по которым они любят бродить. Эду казалось иногда, что такие сами подстраивают, чтобы на них нападали. Может быть, им это нравится. А может, подобным образом они подсознательно наказывают себя за собственную извращенность. Последнюю, довольно глубокую, мысль немедленно сменила другая, более характерная для его образа мышления: просто ночью они сильнее распаляются.
Он посмотрел туда, где притаились во тьме Вин и Уэз. Слабый свет ближайшего фонаря почти ничего не освещал. Ему показалось, что приятели хихикают и дурачатся в темноте, и он хотел было их окликнуть, как вдруг опять услышал чьи‑то шаги. Эд прислушался, чтобы убедиться, что на этот раз человек один. Так и было. Секундой позже появился какой‑то мужчина.
Эду он показался несколько тщедушным. Тяжелое, подпоясанное ремнем пальто свободно висело на нем, не столько скрывая, сколько подчеркивая узкие плечи. «Определенно, педик», — сказал себе Эд, отнюдь не уверенный, что радуется удаче. Он знал, что этот народ представляет собой легкую поживу и совершенно не опасен; тем не менее он втайне побаивался гомосексуалистов. Возможно, именно поэтому в конце он всегда расправлялся с ними более жестоко, чем его сообщники. Воспоминание о том, как он однажды решил самостоятельно обработать одного из них, было еще свежо в памяти. Вместо того чтобы наброситься на предполагаемую жертву и отобрать у него бумажник, он дал этому гаду воспользоваться собой и убежал в слезах, даже не получив за это денег. Эда пронзил мучительный стыд, и он почувствовал, что его лицо стало в темноте пунцовым. Если бы только Вин и Уэз знали...
— Огонька не найдется, Джон? — Эд отбросил все мысли и вышел на тропинку.
Мужчина резко остановился и бросил на него настороженный взгляд. Мальчик выглядит превосходно, вот только действительно ли он один? Пройти мимо... или попытаться?
Он достал сигареты.
— Не хочешь взять мою? — спросил он. — С фильтром.
— О, спасибо. — Эд сунул мятую сигарету в карман и потянулся к предложенной пачке, надеясь, что мужчина не заметит, как дрожит его рука.
— Можешь взять всю пачку, если хочешь, — сказал мужчина, серьезно глядя на Эда.
«Господи, — подумал Эд. — Ну конечно педик».
— Вот здорово! Спасибо. — Он затолкал пачку в другой карман.
Мужчина щелкнул зажигалкой и, пока мальчик прикуривал, внимательно изучал его лицо.
— Сегодня довольно холодно, не правда ли? — осторожно спросил он. Мальчишка был красив до неприличия. А что, если он проститутка? Тогда, очевидно, потребует денег.
— Да, холодновато. Вышли прогуляться?
— Да, приятно, когда на улицах безлюдно. Терпеть не могу толпу. Только ночью и можно подышать.
— Это будет стоить вам пятерку.
Мужчина оторопел от неожиданной грубости мальчика. Так... Значит, все‑таки проститутка.
— Пойдем ко мне? — спросил он. Возбуждение, охватившее его при появлении мальчика, росло.
Эд отрицательно покачал головой:
— Нет, это будет происходить здесь.
— Я заплачу больше.
— Нет. У меня мало времени. Уже пора домой. Мальчик казался немного испуганным, и мужчина решил не упускать свою удачу.
— Ладно. Давай поищем место получше.
— Вон там подходяще. — Мальчик показал на заросли кустов и деревьев, и теперь немного занервничал взрослый. Там было так темно — а вдруг у мальчишки в засаде приятели?
— Пойдем за навес, — быстро предложил он.
— Нет, я не...
Но мужчина на удивление сильно схватил Эда за плечи. В надежде, что приятели все видят, мальчик позволил затащить себя за боковую стенку деревянного строения. С этих ублюдков станется тянуть до последней минуты.
Они шлепали по грязи, и мужчина раздвигал ветки, царапавшие их лица. Как только они свернули за угол, мужчина прижал Эда к стенке и склонился над ним, почти касаясь его лица губами. Эд почувствовал нестерпимое омерзение. Пальцы нашарили и дернули «молнию» на его джинсах.
— Нет, — сказал он, мотнув головой.
— Брось. Не прикидывайся скромником. Ты хочешь этого не меньше, чем я.
— Отвали! — крикнул Эд и пнул мужчину в грудь. Лицо у него раскраснелось, глаза заволокло слезами ярости:
Мужчину это ошеломило. Он сделал шаг назад и уставился на мальчика. Хотел что‑то сказать, но Эд бросился на него с кулаками.
— Перестань! — падая, закричал мужчина. Эд начал бить его ногами.
— Ты, грязный педераст!
Мужчина попытался встать на ноги. Надо удирать, не то мальчишка его искалечит. Да и полиция может услышать шум.
— Оставь меня! Возьми деньги! — Мужчина умудрился достать из внутреннего кармана бумажник и бросил его Эду. — Возьми, подонок! Только оставь меня в покое!
Не обращая внимания на бумажник, Эд продолжал избивать скорчившееся на земле тело кулаками и башмаками до тех пор, пока его руки и ноги не отяжелели и гнев не начал стихать. Он прислонился к стене, чтобы перевести дух; ноги дрожали, грудь тяжело вздымалась. Он слышал крики избитого мужчины, но почему‑то больше не видел на земле его тела. Ночная тьма каким‑то образом сгустилась.
— Вин! Уэз! — крикнул он, немного отдышавшись. — Где вы, черт бы вас побрал?!
— Мы тут, Эд.
Мальчик вздрогнул от неожиданной близости их голосов. Они прозвучали так, будто находились у него в голове. Теперь он разглядел во тьме неподалеку их темные силуэты.
— Вы опоздали, подонки. Мне пришлось уложить его в одиночку. Давайте поделим деньги.
— Нет, Эд, погоди. — Это был голос Вина. — Давайте сперва немного позабавимся.
При этих словах Уэзли захихикал.
«Это глупо, — подумал Эд. — Лучше побыстрей убраться отсюда... хотя было бы неплохо сделать что‑нибудь с этой бабой... какую‑нибудь гадость... он беспомощен... вокруг ни души... как‑нибудь помучить...»
В голове Эда, помимо его собственного, звучали теперь еще и какие‑то посторонние голоса. Что‑то ползло по закоулкам его сознания, ощупывая его холодными пальцами, нашептывая и смеясь. И Эд сам указывал этому путь, помогал ему. Совершив внезапный выпад и заключив Эда в свои ледяные объятия, холод окончательно овладел им, и мальчик охотно принял его, так как после шока мгновенно наступило блаженство, совсем как после обезболивающего укола. Отныне он не был одинок. С ним были эти голоса, и они подсказывали ему, что делать.
Вин и Уэз между тем уже начали, и сырая земля, которую они запихивали в рот отбивающегося мужчины, заглушила его крики.
Заправочная станция казалась оазисом света в окружающей темноте. К ней подъехал желтый «форд‑эскорт» и мягко затормозил у бензонасоса. Водитель выключил двигатель и откинулся на сиденье, ожидая, пока оператор выйдет из своей будки. Пассажиры машины не знали, что дежурный, который на самом деле был владельцем гаража, отлучился минут двадцать назад, чтобы запереть туалеты на заднем дворе: он не желал, чтобы ночью там шлялись посторонние. К сожалению, ему пришлось отпустить домой оператора — парень буквально валился с ног от гриппа, и хозяин испугался, что может подхватить заразу. Уровень его доходов был не настолько высок, чтобы можно было позволить себе заболеть и оставить гараж на попечение персонала. Эти мошенники за неделю его разорят. По ночам дежурить в одиночку было опасно, так как станция являлась для бандитов легкой добычей, но сегодня другого выбора не было. Дверь своей будки он постоянно держал на запоре и внимательно изучал каждого клиента, приехавшего за бензином, прежде чем открыть. Если вид клиента не внушал ему доверия, он просто переворачивал табличку, на одной стороне которой было написано «Открыто», а на другой — «Закрыто», и не обращал никакого внимания на их приглушенные проклятия. Про то, что туалеты все еще не заперты, он вспомнил далеко за полночь.
— Ты уверен, что здесь открыто, Джордж? — раздраженно спросила женщина, сидевшая рядом с водителем.
— У въезда было написано «Открыто», — ответил ее муж. — И на двери кассира, посмотри. Там тоже табличка «Открыто».
— Я бы на вашем месте посигналил, Джордж, — подал голос с заднего сиденья тесть водителя.
— Подожду еще минуту. Возможно, он где‑то за будкой. — Джордж был начисто лишен напористости.
Олуэн, его жена, собрала на коленях ворох своих пышных юбок с многочисленными оборками, чтобы шифон и кружева не соприкоснулись с какой‑нибудь грязью в кабине. На ее сиденье был расстелен большой полиэтиленовый пакет для защиты ее роскошного бального платья и меховой накидки от незаметной пыли. Задевая потолок кабины высокой прической, она смотрела невидящими глазами в лобовое стекло и плотно сжимала губы.
— Мы должны были победить, — решительно объявила она.
— Олуэн, прошу тебя, — терпеливо отозвался муж. — Найджел и Барбара были очень хороши.
— Правильно, защищай их. И то, что они дважды толкнули нас на площадке, ровно ничего не значит. Даже не извинились потом. Можно подумать, что кроме них в зале никого не было, — так они скакали. Нам следовало заявить протест. Эти проклятые судьи никогда ничего не замечают.
— Но, дорогая, мы все‑таки заняли второе место.
— Второе место! Это символ всей твоей жизни, не так ли, Джордж? Это все, на что ты способен.
— По‑моему, ни к чему затевать подобные разговоры, — заметил отец Олуэн.
— Замолчи, Хью, — сказала мать Олуэн, сидевшая на заднем сиденье рядом со своим мужем. — Олуэн совершенно права. Она уже давно могла стать чемпионкой в бальных танцах, наша девочка. — Она не прибавила «с другим партнером». В этом не было необходимости.
— Не обращайте внимания, Джордж, — сказал Хью. — "Они никогда ничем не бывают довольны.
— Довольны? Чем же это я должна быть довольна? Что ты мне дал?
— Я дам тебе затрещину, если не замолчишь.
— Папа, не смей так разговаривать с мамой.
— Я буду разговаривать так, как я...
— Нет, не будешь. Олуэн, ты видишь? Ты видишь, кого мне приходилось терпеть все эти годы?
— Терпеть? Да ты только и делала, что пилила меня!
— Пилила?
— Мама никогда зря не придирается.
— Пилит постоянно. Точно так же, как ты пилишь бедного Джорджа.
— Я — Джорджа? Никогда! Джордж, разве я тебя когда‑нибудь пилю?
— Что‑то оператор задерживается, — сказал Джордж.
— Так позови его. — Доведенная до белого каления, Олуэн дотянулась до руля и резко посигналила. — Наверняка этот бездельник дрыхнет под прилавком.
Джордж расправил свои тонкие, словно нарисованные, усики, пригладил напомаженные бриллиантином волосы и почему‑то подумал о том, что будет, если он щелкнет Олуэн по носу. Она ответит тем же, вот что будет. Только она щелкнет сильнее.
— А вот и он, — сказал Джордж, показывая на вынырнувшего из тьмы человека.
— Давно пора, черт бы его побрал, — сказала Олуэн.
— Не ругайся, дорогая, это не очень красиво.
— Я буду ругаться сколько захочу.
— Джордж прав, Олуэн, — сказал ее отец. — Леди это не к лицу.
— Оставь ее в покое, Хью, — сказала мать. — Сегодня она пережила такой стресс. Когда она шлепнулась на задницу, от Джорджа было мало пользы.
— Самый яркий эпизод за весь вечер, — заметил отец, улыбаясь при этом воспоминании.
— Папа!
— Не обращай внимания, Олуэн. Это так на него похоже — радоваться, когда дочь ставит себя в идиотское положение.
— Мама!
— О, я не хотела...
— Пять галлонов трехзвездного, пожалуйста. — Обращаясь к приближающемуся человеку, Джордж опустил боковое стекло.
Тот остановился, улыбнулся пассажирам автомобиля, затем перевел взгляд на бензонасосы и медленно побрел к ним.
— Он не очень‑то торопится, — заметила мать Олуэн. — И к чему эта дурацкая усмешка, спрашивается?
— Посмотрите, на кого он похож, — сказала Олуэн. — Можно подумать, вылез из рудника. Интересно, знает ли хозяин, что его подчиненные расхаживают в таком виде?
— Возможно, это и есть хозяин, — со смешком отозвался отец, не подозревая, что хозяин после многочисленных ударов кирпичом по голове валяется мертвый на полу туалета с треснувшим, как яйцо, черепом.
Они молча наблюдали, как этот тип медленно снял пистолет шланга с рычага колонки и подошел к машине, держа его на уровне головы, как дуэлянт. Он еще не приспособился к яркому свету, больно резавшему глаза после тьмы, из которой он вышел, поэтому сильно щурился. И ухмылялся людям, наблюдавшим за ним из машины.
— Тупая скотина, — изрекла Олуэн. Джордж высунул голову из окна:
— Э нет, старина. Я же сказал: трехзвездного. А вы подключили четырехзвездный. — Увидев перед собой черную дыру пистолета, он отпрянул.
На заднем сиденье «эскорта» отец Олуэн недоуменно хмурился. Он заметил какое‑то движение в темноте, окружающей заправочную станцию. Показались неясные очертания человеческих фигур. Они вступили в освещенную зону и остановились. И ждали. Смотрели. За ними в темноте стояли другие. Что, черт возьми, происходит? Почему они таращатся на их машину? Он отвернулся от окна, собираясь что‑то сказать, но осекся, увидев направленный в кабину пистолет шланга и потрясенного Джорджа, отклоняющегося от него. Онемевшему от изумления отцу Олуэн осталось только смотреть, как указательный палец руки, державшей пистолет, начал нажимать на спусковой крючок.
Бензин хлынул на голову и плечи Джорджа. Олуэн закричала. Ее отец пытался пролезть вперед и схватить пистолет, но струя направилась в его сторону, и старик упал, захлебываясь бензином, попавшим в его разинутый рот. Закричала и мать Олуэн, понимая, что на заднем сиденье автомобиля с двумя дверцами они с мужем были в западне.
Когда вонючая жидкость плеснула на платье Олуэн, она завопила еще громче и попыталась открыть дверь, но ее рука соскользнула с мокрой металлической ручки.
Ее отец, отплевываясь от горючего, которое он проглотил, в ужасе наблюдал, как наконечник шланга мотается во все стороны, наполняя кабину машины ядовитыми парами и смертельной жидкостью. Джордж отбивался вслепую — нестерпимое жжение лишило его зрения. Олуэн пронзительно визжала, закрыв лицо руками и изо всех сил барабаня ногами по полу кабины. Ее мать пыталась спрятаться в щели между сиденьями. Внезапно поток бензина прекратился, и шланг исчез.
Через окно отец Олуэн видел только живот и руки того, кто держал шланг, но этого было достаточно, чтобы заметить, как он бросил шланг на землю и полез за чем‑то в карман. Хью взвыл — показался коробок спичек, одна из них ярко вспыхнула и, описав дугу, полетела в машину.
Поджигатель стоял всего в нескольких шагах от «эскорта», кабина которого превратилась в жерло вулкана, и его лизнули языки пламени, мгновенно опалив лицо. Но он, казалось, не почувствовал боли и, нагнувшись к шлангу, подтянул к себе пистолет. Схватив его, он нажал на спусковой крючок.
Он обошел территорию станции, насколько позволяла длина шланга, обливая бензином все подряд и нисколько не беспокоясь, что промок насквозь. Затем вернулся к охваченному пламенем маленькому желтому автомобилю, из которого уже не доносились крики пассажиров, и направил туда струю горючего. Пламя перекинулось на него и быстро превратило кричащего человека в черный обуглившийся комок. Его собратья испугались жара и света и нырнули во тьму, которой тоже пришлось отступить, когда заправочная станция, осветив ночное небо гигантским огненным шаром, взлетела на воздух.
Тьма надвигалась. То была лишенная субстанции зловещая чернота, пронизанная незримой энергией; расползающаяся тень, существующая только за счет других теней; бесплотный паразит, присасывающийся к человеческому сознанию в поисках подавленных влечений родственной ему природы. Темные плотные существа внутри нее были оболочками тех мужчин и женщин, которыми она не просто овладела, но через которых проявлялась материально; тех мужчин и женщин, которые физически воплощали зло, которым она была; его земную мощь. Она обладала запахом, и пространство, которое она заполняла, пропитывалось какой‑то неуловимой едкостью, похожей на тот горьковатый аромат, который человек сразу чувствует при ударе молнии. Даже на фоне ночи она темнела черным пятном.
Зарево пожара, завывание сирен и отдаленные крики остались позади, и Тьма наслаждалась чернотой, в которую она вползла, зондируя своими щупальцами расстилавшиеся перед ней тени и чувствуя, что где‑то поблизости скрываются свежие силы, какой‑то мощный источник энергии, до сих пор не использованный ей; какое‑то сдерживаемое скопление порочных человеческих душ, являвшихся именно тем материалом, в котором она нуждалась.
Она скользнула через газон на мостовую, сторонясь оранжевого света уличных фонарей, огибая их, как поток, на пути которого выросли скалы. Призрачные человеческие оболочки двигались вместе с ней; некоторые падали — подобно механизму, лишенному смазки и топлива, ибо организм отказывался служить без пищи и воды. Одни умирали — им на смену приходили другие; смерть высвобождала темное начало, заложенное в каждом из них, и оно вливалось в общую массу, пополняя Тьму.
На пути выросла высокая длинная стена, и Тьма переплыла ее, оставив внизу беспомощных, внезапно оробевших мужчин и женщин, сопровождавших ее. Она устремилась на спящих обитателей Уондзуортской тюрьмы, просачиваясь во все щели и набрасываясь на восприимчивые, нетерпеливые души, расслабленные дремой. Некоторые пытались сопротивляться. Но это продолжалось недолго.

Глава 22

Телефонный звонок пробудил Бишопа от глубокого сна. Как ни странно, но после смерти Линн две недели назад его навязчивый кошмар прекратился. Возможно, он был вытеснен пережитым наяву кошмаром в сумасшедшем доме, чуть не закончившимся для него трагически. Он сбросил одеяло и включил ночник. Будильник показывал начало третьего. Встревожившись, он вскочил с кровати и бегом спустился в прихожую.
— Бишоп? Это инспектор Пек.
— Что‑нибудь случилось? — Сонливость окончательно слетела с Бишопа.
Голос Пека звучал настойчиво:
— У меня мало времени, поэтому просто выслушайте, что я скажу.
У Бишопа заныло под ложечкой.
— Немедленно заприте все двери, — продолжал Пек. — Проверьте окна — все ли закрыты.
— Что происходит, Пек?
— У вас есть комната, где можно запереться?
— Да, но...
— Вот и запритесь. И забаррикадируйте дверь.
— Черт возьми, что вы несете?
— Знаете, мне некогда объяснять. Могу только сказать, что в той части Лондона, где вы живете, творится что‑то непонятное. Диспетчерская завалена срочными вызовами. Самая большая проблема — бунт в Уондзуортской тюрьме.
— Боже! Неужели они вырвутся на свободу?
— Похоже, уже вырвались. — На другом конце провода возникла небольшая пауза. — Кажется, в этом замешана часть охранников. В довершение ко всему, взлетел на воздух гараж...
— Пек, это имеет какое‑нибудь отношение к делу Прижляка?
— Одному Богу известно. Если так, то некоторые из этих маньяков могут заявиться к вам. Поэтому я требую, чтобы вы как следует заперлись. Боюсь, что у меня маловато людей и я не смогу прислать вам охрану. Но, возможно, я ошибаюсь.
— Спасибо, что предупредили. Кьюлеку и Джессике вы сообщили?
— Их дом охраняет мой человек. Я передал по радио, чтобы он рассказал обо всем Кьюлеку. Я решил оставить его там, хотя на самом деле сейчас каждый человек на счету. Полицейского, который был приставлен к вам, к сожалению, пришлось отозвать — поэтому я вам и звоню. Если вы сделаете, как я сказал, все будет в порядке.
— Хорошо. Только скажите мне одну вещь. Вы поверили в теорию Кьюлека?
— А вы?
— Начинаю верить все больше и больше.
— Что ж, я, кажется, тоже. Но не понимаю ее. Однако никакого другого объяснения случившемуся у нас пока нет. Самое трудное — убедить в этом мое начальство. Ну, мне пора. Смотрите же, держитесь!
Трубку положили раньше, чем Бишоп успел ответить. Он быстро проверил, что входная дверь заперта на замок и на щеколду, и направился к черному ходу. Дверь кухни, выходившая в крошечный садик на заднем дворе, тоже была заперта. «Так, — подумал он, — теперь проверю окна». Но вместо этого решил сначала позвонить Джессике; даже под защитой полиции она, наверное, была страшно напугана. После смерти Линн он виделся с Джессикой всего два раза: она заходила к нему домой после трагедии в сумасшедшем доме, а затем через пару дней они встретились на совещании, которое собрали Пек и его начальство, включая комиссара. После этого Джессика его не беспокоила, и Бишоп был благодарен ей за понимание того, что ему необходимо время, чтобы справиться с потрясением, вызванным утратой Линн — на этот раз окончательной. Смерть жены вызывала у него не столько чувство вины, сколько гнев. Она, как казалось Бишопу, начала умирать много лет назад, и он почему‑то знал, что от этой затянувшейся душевной болезни Линн никогда не избавится; но то, как свершилась ее смерть, будило в нем безотчетную ярость. Наряду со многими другими ею воспользовалась и начала управлять какая‑то неведомая сила. Линн погибла страшной смертью, хотя и милосердно мгновенной, и Бишоп жаждал за нес отомстить. Если Прижляк каким‑то непостижимым образом имеет к этому отношение, то он, Бишоп, найдет возможность нанести ответный удар. Он верил — непременно должна существовать какая‑нибудь возможность.
Бишоп набрал номер Джессики, надеясь, что после сообщения полицейского она еще не спит. Но прежде чем подняли трубку и раздался голос Джессики, прошло несколько долгих минут.
— Джессика, это я, Крис.
От волнения у нее сразу изменился голос — точно как у него, когда позвонил Пек.
— Крис, что это значит? С вами все в порядке?
— Разве вы не получили сообщение Пека?
— Нет, какое сообщение? Сейчас ночь, Крис.
— Но у вас возле дома дежурит полицейский. Разве он ничего не передал?
— Никто ничего нам не передавал. Да скажите же, наконец, в чем дело!
Бишоп был озадачен.
— Несколько минут назад мне позвонил Пек. Он сказал, что передал вам по радио сообщение. Джессика, поступают сведения о новых происшествиях. И все они, похоже, происходят на этом берегу реки.
— Какие происшествия? — Голос у нее был спокойный, но чувствовалось, что она еле сдерживается.
— Бунт в Уондзуорте. И кое‑что еще — например взрыв гаража неподалеку. — Об остальных у него не было времени рассказывать.
— И он думает, что это связано...
— С Прижляком и его сектой? Он не уверен, но все же счел необходимым нас предупредить. Джессика, он сказал, что они могут снова нагрянуть к нам, если связь действительно существует.
— О, Крис!
— Не волнуйтесь, с вами все будет в порядке. Пока вся чертовщина происходит только в этой части города. А у вас там дежурит человек Пека, который свяжется с полицией, если что‑нибудь начнется.
— Но что будет с вами?
— Я забаррикадируюсь, не беспокойтесь. Позже, когда выяснится, что это были совершенно не связанные между собой события, не имеющие к нам никакого отношения, мы, наверное, почувствуем себя довольно глупо.
— Надеюсь... — Голос Джессики внезапно оборвался. — В дверь позвонили. Без сомнения, наш полицейский. Лучше бы я впустила его раньше, чтобы он не разбудил отца, если, конечно, он еще спит.
— Простите, Джессика. Я только хотел убедиться...
— Перестаньте, Крис. Я рада, что вы позвонили. Подождите минутку, я открою дверь.
Бишоп услышал, как трубка слегка стукнулась о поверхность маленького столика в длинном коридоре, на котором, как он помнил, стоял телефон. Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме странного гудения, вызванного атмосферными помехами, затем раздался отдаленный скрежет открывающейся двери. Бишоп почувствовал какое‑то беспокойство. Почему сыщик задержался с доставкой сообщения? Возможно, он принял информацию к сведению, но решил не беспокоить спящих хозяев — то, о чем они не знали, не могло им повредить. В конце концов, возле их дома дежурит полицейский. Когда Джессика зажгла свет в прихожей, он передумал и решил сразу обо всем доложить. Однако Бишоп не мог представить, чтобы кто‑нибудь из людей Пека не выполнил приказа в точности. Пек сказал, что он приказал полицейскому немедленно сообщить обо всем Кьюлеку. Бишоп так сдавил трубку, что побелели костяшки пальцев.
— Джессика, вы меня слышите?
Он прислушался и вроде бы услышал приближающиеся шаги.
— Джессика?
Раздался щелчок — на другом конце трубку положили на рычаг.
Свернув с главной улицы Хейгейта, Бишоп снизил скорость. Он довольно быстро проехал через весь Лондон, поскольку транспорта на улицах было немного, хотя в районе Вестминстера кипела бурная деятельность: полицейские машины и микроавтобусы «пикси» разворачивались широким фронтом для подавления беспорядков на другом берегу реки. Бишоп пытался перезвонить Джессике, но услышал сигнал «занято». Попробовал связаться с Пеком, но оказалось, что детектив уже уехал. Не вполне уверенный, что он не преувеличивает опасность, Бишоп попросил передать сообщение Пеку и решил немедленно ехать к Джейкобу Кьюлеку. Выйдя из дому, он настороженно осмотрелся, в любой миг ожидая нападения. Но улица была совершенно пуста. Добравшись без происшествий, Бишоп отыскал узкий переулок, ведущий к дому Кьюлека, и поехал по нему, разрезая тьму длинными лучами фар. Мимо проносились небольшие элегантные особняки, а из‑за того, что переулок шел под гору, Бишоп видел в отдалении яркое сияние городских огней. Он мягко нажал на тормоза и перешел на самую низкую скорость, зная, что дом Кьюлека стоит сразу за поворотом направо. Заметив, что напротив входа стоит автомобиль, он резко притормозил. Машина была припаркована впритык к кирпичной стене. Бишоп пристроился сзади и увидел, что она пуста; он подумал, что полицейский, возможно, развалился на переднем сиденье, — уснул или, чего доброго, убит. Он выключил двигатель, но оставил фары зажженными. Снимая на ходу очки, вылез из машины.
Ночь была холодной, но ему показалось, что озноб, внезапно охвативший его, вызван не только этим. Он осторожно приблизился к машине и заглянул в окно. Никого.
Бишоп попробовал ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, приоткрыл ее. Радиооборудование в кабине свидетельствовало о том, что он не ошибся, — это действительно была полицейская машина. Где же, однако, сам полицейский? Должно быть, вошел в дом. Оттого, что он так легко поддавался Панике, Бишоп чувствовал себя довольно глупо. Впрочем, после недавних событий у него были основания поддаваться панике. Возможно, Пек приказал своему человеку оставаться в доме Кьюлека; в этом был смысл, если учесть, что беспокойство Пека о безопасности Джессики и ее отца после сегодняшних ночных событий возросло. Но почему она повесила трубку? Тут Бишоп выругался, почувствовав себя полным идиотом. Когда он вторично пытался дозвониться Джессике, линия была занята — значит, Джессика поняла, что он отсоединился, и сразу начала набирать его номер! Он ведет себя как перепуганная старуха.
Бишоп вернулся к своей машине, выключил фары и, перейдя через дорогу, вышел на аллею, ведущую в дому. Уже в воротах он увидел впереди полоску света — должно быть, это стеклянная панель входной двери. В конце концов, если Джессика и ее отец спят, то полицейский наверняка бодрствует и сможет его впустить. Но вопреки всем этим логическим построениям его беспокойство не утихало. Внутренний голос подсказывал, что все обстоит совсем не так. И если бы он вдруг увидел труп полицейского с перерезанным от уха до уха горлом, валявшийся в темноте всего в двух футах от него, Бишоп, возможно, поскорее унес бы отсюда ноги.
Он приближался к стеклянному дому, гладкая поверхность которого сливалась с ночной тьмой, и гравий скрипел у него под ногами. Вертикальная светящаяся панель указывала путь. Поднявшись на широкое крыльцо, он помедлил. Он боялся звонить.
Ждать пришлось недолго — дверь уже открывалась. Освещенная сзади фигура вырисовывалась в проеме темным силуэтом, но голос показался Бишопу странно знакомым.
— Еще раз добро пожаловать, мистер Бишоп. Мы вас ждали, — сказала высокая женщина.
Джейкоб Кьюлек и Джессика сидели в гостиной, оба в ночных пижамах. Низкорослая держала нож у горла слепца — длинный нож мясника, на лезвии которого темнели рыжеватые пятна. Она улыбнулась Бишопу.
— С вами все в порядке, Джессика? Джейкоб? — спросил Бишоп, остановившись в дверях.
— В настоящий момент, Крис, с нами все в порядке, — ответил Кьюлек. — К несчастью, наш охранник, как нам сказали, убит.
Легкий толчок в спину дулом «беретты», которую держала высокая, заставил Бишопа безропотно пройти в комнату.
— Да, мистер Бишоп, — сказала она. — По пути сюда вы прошли мимо бедного полисмена. Должна сказать, что убить его было очень легко. Неужели вы думаете, что мисс Тернер не перережет вам горло, если вы болван?
Низкорослая расплылась в улыбке:
— Этот простачок думал, что я — беспомощная старая баба, которая слишком много выпила.
— Как видите, мы знали, что здесь дежурит полицейский. Мы тоже всю неделю вели наблюдение за этим домом. Прошу садиться, мистер Бишоп. Именно сейчас мы не намерены никого убивать, не правда ли? Чуть позже — непременно, но только не сейчас. — И высокая указала на канапе, где рядом с Джессикой было свободное место.
Бишоп сел и заметил ужас в глазах Джессики. Он взял девушку за руку.
— О, как трогательно, Кристофер! Вы позволите называть вас Кристофером? — Трудно было поверить, что высокая была зловещей убийцей, а не какой‑нибудь активисткой «Женской гильдии», вроде тех, что продают бумажные цветы в День маков. Но маленький пистолет в ее руках и следующие произнесенные ею слова напомнили Бишопу, насколько она в действительности была опасна.
— Вы уже забыли свою жену, Кристофер? Неужели она так мало для вас значила?
Он вскочил, позабыв от ярости всякий страх, но Джессика схватила его за руку:
— Нет, Крис!
Высокая мгновенно перестала изображать любезность.
— Прислушайтесь к ее словам, Кристофер. Она‑то знает, что, если вы будете трепыхаться, ее отец немедленно умрет.
Он опустился на канапе, дрожа от злости.
— Вот так‑то, — примирительно сказала высокая, снова надевая маску любезности. Не сводя с Бишопа пистолет, она села на стул с прямой спинкой, стоявший у стены. — Интересный вы человек, Бишоп. За последние недели мы немало о вас узнали. Я даже прочитала одну из ваших книжек. Как ни странно, ваши теории не так уж отличаются от теорий Бориса Прижляка. Равно как и от воззрений Джейкоба Кьюлека, хотя у меня сложилось впечатление, что объяснимые феномены интересуют вас больше, чем необъяснимые.
— Могу я спросить, кем был для вас Прижляк? — спросил Кьюлек. — И нельзя ли убрать нож? Это несколько нервирует. Полагаю, что вашего пистолета будет вполне достаточно.
— Ладно, Джудит, пожалуй, можешь немного расслабиться. Почему бы тебе не присесть на ручку кресла и не держать нож у его сердца?
— Я не доверяю старику, — ответила низкорослая. — Я никому из них не доверяю.
— Я тоже, дорогая. Но не думаю, что они успеют что‑нибудь сделать за то короткое время, что у них осталось. Мой пистолет будет нацелен прямо в голову мистера Бишопа.
Низкорослая неохотно сменила позу, и Кьюлек ощутил, как кончик ножа уперся ему в грудь — несколько сильнее, чем было необходимо, чтобы старик удостоверился в его присутствии.
— Теперь вы расскажете о своих отношениях с Прижляком? — невозмутимо попросил он.
— Конечно. Нет никаких причин скрывать это от вас. Нас с Джудит — кстати, меня зовут Лиллиан, Лиллиан Хаскрофт, — много лет назад познакомил с Борисом Доминик Киркхоуп. Доминику было известно, какими играми увлекались мы с Джудит, — я бы сказала, что он был прекрасно об этом осведомлен; кроме того, он знал, что мы весьма состоятельны. В то время Борису были необходимы деньги на опыты. И люди — люди родственного ему типа, единомышленники. Если бы потребовалось дать обобщающую характеристику членов группы его избранников, то можно было бы употребить выражение «нравственное уродство». Мы, если хотите, являли собой воплощенный порок. Но расценивали это как достоинство, а не как слабость. Свойство, присущее многим, но вытесненное в подсознание, поскольку так называемое цивилизованное общество навязывает нам извращенные представления обо всем. Благодаря Борису мы обрели свободу. Каждый греховный поступок, совершенный нами, приближал нас к конечной цели. — Она хмыкнула и насмешливо посмотрела на своих пленников. — Если бы мы признались, какую роль играли наши члены в преступлениях, которые до сих пор считаются нераскрытыми, полиция нашей страны была бы просто потрясена. Труднее всего раскрыть те преступления, которые не имеют никаких явных мотивов, но, боюсь, наши уважаемые блюстители закона находят идею «зла ради зла» слишком сложной для понимания.
— Я тоже воспринимаю ее с трудом, — спокойно заметил Кьюлек.
— Именно поэтому Борис, если можно так выразиться, является величайшим новатором, тогда как вы — всего лишь земной теоретик. Жаль, что вы не приняли его предложения — вы могли бы стать не менее великим, чем он.
— Вы сказали «является». Означает ли это, что Прижляк не умер?
— В действительности никто не умирает, Джейкоб.
— Полицейский на улице мертв, — бесстрастно возразил Бишоп. — Моя жена мертва.
— Они сбросили свои телесные оболочки, и только. Я убеждена, что ваша жена до сих пор очень активна. Что касается полицейского, то его дальнейшая судьба будет зависеть только от него самого. Смею вас уверить: тот факт, что он был блюстителем закона, вовсе не означает, что силы добра непременно были в нем преобладающими. Отнюдь.
— О чем вы, черт возьми, говорите?
— Она подразумевает под ними те невидимые силы, которые управляют судьбой человечества, — пояснил Кьюлек. — Будь вы религиозны, вы могли бы назвать их Силами Света и Силами Тьмы. В Библии они упоминаются довольно часто. Но мы никогда не осознавали, или, если хотите, мы забыли на протяжении столетий о том, что это не просто поэтические образы, а фундаментальные научные понятия. Похоже, Прижляк действительно научился использовать эти силы. Он досконально изучил анимизм, и это помогло ему найти разгадку. В прошлом этого добивались и другие, но мы никогда не признавали этого факта. Но они сами, вероятно, до конца этого не сознавали. Вспомните хотя бы тиранов, массовые убийства или злых гениев прошлого. Как мог такой заурядный человек, как Адольф Гитлер, получить такую невероятную власть?
— Превосходно, Джейкоб! — сказала высокая. — Вы действительно могли бы пригодиться Борису.
— Однако в чем же разгадка? — Кьюлек непроизвольно подался вперед, но резкий укол ножа заставил его тотчас же отпрянуть.
— Неужели вы не догадываетесь, Джейкоб? Ах да, конечно, вы же не ученый! Вы почти ничего не знаете о возможностях чистой энергии. Вы представляете, какая огромная энергия заключена в сознании каждого отдельного человека? Вы имеете представление об электрических импульсах, возникающих в результате химических реакций, благодаря которым наш организм функционирует на протяжении жизни? О той энергии, которая не может исчезнуть и раствориться после смерти? Об электрической силе, Джейкоб, которой можно овладеть. Ее потенциал беспределен. Имеете ли вы хотя бы какое‑то представление о совокупной силе этой энергии? — Лиллиан засмеялась, наслаждаясь минутой торжества, и ее сообщница тоже едва заметно ухмыльнулась. — Конечно нет! Да и никто из нас! Но скоро мы все узнаем. Скоро!
— Электрическая энергия? — Кьюлек смертельно побледнел. — Это невозможно! Человек — это нечто гораздо большее.
— Человек и есть нечто большее, Джейкоб. Но тогда и сама эта энергия является чем‑то большим. Это материальное явление, но мы, как вы знаете, всегда недооценивали материю. Сверхъестественное совершенно естественно. Нам просто необходимо его понять. Я полагаю, это одно из главных ваших убеждений.
— Явления, которые сегодня мы воспринимаем как необычные, в будущем перестанут быть таковыми.
— Да, и об этом позаботится научный прогресс. А темпы познания стремительно растут. Борис намного опередил всех нас, и у него хватило мужества совершить последний шаг, чтобы доказать, подтвердить свое открытие.
— Посредством самоубийства?
— Посредством освобождения.
— Здесь должно быть что‑то еще.
— Разумеется, и это «что‑то» очень простое. Для такого человека, как Борис, конечно.
— Вы нам не расскажете?
— Думаю, что нет. Довольно скоро вы сами все узнаете.
— Зачем же вы нас здесь держите? — спросил Бишоп. — Чего вы ждете?
— Увидите. Осталось совсем немного.
— Не имеет ли это отношение к сегодняшним событиям на том берегу реки?
— Да, и самое непосредственное.
— Что там происходит, Крис? — спросила Джессика. — По телефону вы сказали, что в тюрьме вспыхнул бунт.
— Единственное, что я знаю наверняка, — это то, что вся полиция поднята на ноги. И не только из‑за бунта.
Кьюлек тяжело вздохнул:
— Это Тьма, не так ли? И она делается все более могущественной.
В ответ на это женщины обменялись многозначительными улыбками.
— Больше никаких вопросов, — отрезала высокая.
Бишоп был озадачен. Только что Кьюлек упомянул тьму, как если бы она была какой‑то особой сущностью и самостоятельной силой. Перед этим он говорил о Силах Тьмы. Неужели ночь действительно скрывает в себе столь гибельный потенциал? Бишоп испытывал замешательство, но заставил себя отогнать эти мысли и сосредоточиться на более неотложных проблемах. Он оказался совершенно беспомощным. Если он сделает хоть малейшее движение в сторону высокой, Кьюлек сразу получит удар ножом в сердце. Если он попытается напасть на низкорослую, то ему самому тотчас выстрелят в голову. Единственное, на что оставалось надеяться, — это то, что в полиции заметят перебой в связи с сыщиком, дежурившим у дома Кьюлека. Он, надо полагать, должен был регулярно докладывать обстановку? Но в то же время из‑за беспорядков в другой части Лондона этот перебой может остаться незамеченным. Он видел: сидевшая рядом Джессика умирала от страха, и протянул к ней руку.
— Стоп! — приказала высокая. — Еще раз шевельнетесь, и я убью вас.
Бишоп уронил руку и попытался ободряюще улыбнуться Джессике:
— По‑моему, из‑за этого ожидания они нервничают больше, чем мы.
— Закройте рот, — прошипела низкорослая. — Почему мы до сих пор его не убили, Лиллиан? Он нам не нужен.
— Подождем. Но предупреждаю вас, Кристофер, если вы шевельнетесь или заговорите, я пристрелю девушку.
С каждой минутой напряжение в комнате нарастало. Бишоп заметил, что низкорослая то и дело поглядывает на стоявшие на буфете часы под стеклянным колпаком, а затем — с явным беспокойством — на свою сообщницу.
— У нас мало времени, — сказала она наконец.
— Еще совсем немного. Сосредоточься, Джудит, помоги мне призвать ее сюда.
Лицо высокой стало влажным от пота, глаза то и дело закрывались, рука с пистолетом начала едва заметно подрагивать. С низкорослой происходило то же самое. Бишоп сжался в комок в предчувствии подходящего момента.
Неожиданно та, которую звали Лиллиан, глубоко вздохнула, и на ее лице снова заиграла улыбка.
— Ты чувствуешь ее, Джудит? Она приближается. Она знает.
— Да! Да! — Низкорослая экстатически закатила глаза, однако не ослабила давление ножа на грудь Кьюлека. Лицо высокой расплылось в гримасе блаженства, и когда у нее задрожали веки, Бишоп как можно незаметнее подался вперед. Но она разгадала его намерения и немедленно сосредоточила на нем взгляд.
— Предупреждаю — не двигайтесь! — От бешенства женщина чуть ли не брызгала слюной.
— Нет!
Джессика и Бишоп разом обернулись на крик Кьюлека. Слепец судорожно вцепился в подлокотники и запрокинул голову, отчего жилы на его шее проступили словно натянутые канаты. Его незрячие глаза устремились в потолок.
— Она слишком близко!
Низкорослая захохотала, и ее полные, округлые плечи заходили ходуном Высокая встала с кресла и подошла к Бишопу — теперь между дулом пистолета и его головой оставалось всего несколько дюймов.
— Сейчас вы увидите, — произнесла она хриплым, прерывающимся голосом. — Сейчас вы увидите эту силу.
Он вздрогнул. Напряжение в комнате достигло предела, но теперь к нему примешивалось какое‑то удушающее давление. Услышав прерывистое дыхание Джессики, Бишоп понял, что она смертельно боится. Да и он испытывал не меньший безотчетный страх.
И когда в дверях появилась чья‑то тень, крик, копившийся в груди Джессики, вырвался из ее уст.

Глава 23

Молниеносно схватив высокую за руку, Бишоп оттолкнул пистолет от своего незащищенного лица и сильно ударил ее кулаком в живот. Она вскрикнула и согнулась пополам, беззвучно хватая ртом воздух. Вскакивая, Бишоп вырвал у нее пистолет и оттолкнул женщину в сторону Низкорослая не сводила глаз с фигуры, появившейся в дверях, но, заметив действия Бишопа, размахнулась, намереваясь поразить слепца в сердце. Однако Кьюлек оказался проворней и успел оттолкнуть ее. Она потеряла равновесие и схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть, но быстро подскочивший Бишоп стукнул ее по голове ручкой пистолета. Она взвизгнула и рухнула на пол, но Бишоп для верности ударил ее еще и под колени. Наклонившись, отобрал у низкорослой нож, добавив пару ударов кулаком и ручкой пистолета, чтобы не сопротивлялась.
Джессика подбежала к отцу и обняла его.
— Я в порядке, — успокоил ее старик и повернул голову к двери, чувствуя, что там кто‑то стоит.
Эдит Метлок была бледна и напугана. Она растерянно переводила взгляд с одного на другого, не понимая, что означает представшая перед ее глазами сцена. Обессиленно прислонившись к двери, она закачала головой из стороны в сторону.
— Я пришла предупредить вас, — вымолвила она наконец.
— Эдит? — спросил Кьюлек.
— Да, отец, это Эдит, — подтвердила Джессика. Бишоп подошел к медиуму.
— Вы пришли как раз вовремя. — Подав Эдит руку, он провел ее в комнату.
— Я пришла предупредить вас, — повторила она. — Дверь была открыта.
— Эти двое ждали кого‑то другого. Или чего‑то другого.
С пола, отчаянно хватая воздух открытым ртом, на медиума уставилась высокая. Бишоп время от времени внимательно поглядывал на нее, готовый, если понадобится, пустить в ход пистолет.
— Эдит, что привело вас сюда? — спросил Кьюлек. — Как вы узнали, что эти две женщины на нас напали?
— Я этого не знала. Я пришла предостеречь вас от Тьмы. Она идет за вами, Джейкоб.
Слепец поднялся, и Джессика подвела его к медиуму.
— Как вы узнали об этом, Эдит? — В его голосе звучал не столько страх, сколько интерес и настойчивость.
Бишоп помог медиуму присесть на канапе, и она в изнеможении откинулась на его спинку.
— Голоса, Джейкоб. Сотни голосов. Я была дома, спала. И они ворвались в мой сон.
— Они говорили с вами?
— Нет. Но они уже здесь. Я и сейчас слышу их, Джейкоб. Они становятся более громкими и отчетливыми. Пока не поздно, вы должны отсюда уходить.
— Что они говорят, Эдит? Прошу вас, постарайтесь успокоиться и точно передать их слова.
Она подалась вперед и схватила Кьюлека за руку.
— Не могу. Я слышу их, но их слишком много. Но я снова и снова слышу, как в этом гуле они повторяют ваше имя. Они жаждут мести, Джейкоб. Они хотят показать вам, чего он достиг. И мне кажется, они вас боятся.
— Ха‑ха! — Высокая встала на колени, с опаской озираясь на свой собственный пистолет, нацеленный в ее сторону. — Он ничего не боится! Ему нечего бояться!
— Прижляк? Вы имеете в виду Прижляка, Эдит? — настойчиво спросил слепец.
— Да. Он где‑то рядом сейчас.
— Я вызову полицию, — сказал Бишоп.
— Это вам не поможет, глупец! — Высокая скривила лицо в злобной усмешке. — Полиция не может причинить ему никакого вреда.
— Она права, — сказала медиум. — Ваше единственное спасение — это бегство. Любому оставалось бы только это.
— И все‑таки я вызову полицию — хотя бы для того, чтобы забрали этих двоих.
— Слишком поздно, как вы не понимаете? — У высокой заблестели глаза, и она стала подниматься на ноги. — Она уже здесь. За окнами.
Рука, внезапно обвившаяся вокруг шеи Бишопа, была полной и на удивление сильной, а от удара коленом в поясницу он выгнулся дугой. Низкорослая потянулась к ножу.
Джессика попыталась за волосы оттащить ее от Бишопа, но это привело лишь к тому, что они оба потеряли равновесие и свалились на пол. Не имея возможности ослабить хватку вокруг шеи, Бишоп извивался, пытаясь выскользнуть из цепких рук женщины. Подняв согнутую руку, он резко послал локоть назад, глубоко погрузив его в жирную плоть. И повторил еще и еще раз, вложив в этот удар все свои силы. Женщина замолотила под ним ногами. Давление на горло стало ослабевать, и он возобновил свои усилия. Ему удалось повернуться, и оттого, что она не пожелала отпустить его шею и руку, нож полоснул низкорослую по ее мясистому бюсту. Из раны брызнула кровь, и она закричала.
Бишопу наконец удалось высвободиться, и он обернулся, ожидая нападения ее сообщницы. Но та исчезла.
Низкорослая вцепилась ногтями Бишопу в лицо, и он снова переключил внимание на извивающуюся под ним женщину. Вся ее грудь превратилась в липкое кровавое месиво, но она продолжала бороться, обнажая в оскале желтые испорченные зубы. Взгляд у нее помутился, а звуки, которые она издавала, походили на рычание взбесившейся собаки. Но рана истощала силы, и атаки стали постепенно ослабевать. Сбросив наконец с себя ее руки, Бишоп встал и без всякого сожаления посмотрел, как она царапает воздух.
— Крис! — Джессика схватила его за руку. — Бежим отсюда! Вызовем полицию откуда‑нибудь из другого места!
— Слишком поздно, — без всякого выражения произнесла Эдит Метлок и посмотрела через плечо на стеклянную стену. — Она уже здесь.
Бишоп видел в темноте за стеной только их собственные отражения.
— О ком вы, черт возьми, говорите? — неожиданно для себя заорал он. — Там же ничего нет!
— Крис, — тихо сказал Кьюлек. — Проверьте, пожалуйста, заперта ли дверь. Джессика, включи поскорее в доме все лампы, в том числе и наружные.
Бишоп посмотрел на него, онемев от удивления.
— Сделайте, как он велел, — с нажимом сказала Джессика.
Она выбежала из комнаты, и Бишоп последовал за ней. Дверь на улицу была приоткрыта, но прежде, чем запереть ее, Бишоп всмотрелся в ночную тьму. Ему едва удалось разглядеть деревья вдоль узкой дорожки, ведущей к дому. Захлопнув и заперев дверь на засов, он столкнулся с Джессикой, включавшей свет в прихожей. Не останавливаясь, она пронеслась мимо Бишопа к лестнице, ведущей на верхний этаж. Бишоп последовал за ней.
— Сюда, Крис! — показала Джессика на одну из дверей, выходящих в коридор второго этажа, и скрылась в другой. Все еще недоумевая, Бишоп подчинился и зашел в большую L‑образную спальню. Окна в этой части дома выходили на город, и он прикинул, что отсюда по ночам должно открываться ослепительное сияние уличных огней. Но сегодня в мерцающем свечении города появилось что‑то странное. Огни мигали, готовые вот‑вот затухнуть, затем снова вспыхивали. Такое впечатление, будто он смотрел на город через колеблемый ветром кружевной занавес. Это не напоминало туман, равномерно окутывающий все сероватой мглой; это была скорее переползающая с места на место чернильная тьма, прорезанная кое‑где наиболее яркими огнями и приглушающая свет более отдаленных, поглощающая их яркость.
— Крис? — В комнату вошла Джессика. — Вы так и не включили свет.
Он показал на стеклянную стену:
— Что это, Джессика?
Вместо ответа она дернула шнур светильника, затем поспешно подошла к ночнику у кровати и тоже его включила. Быстро вышла из спальни, и Бишоп услышал, как она открыла следующую дверь. Он отправился за ней и поймал ее за руку, когда она выскочила из очередной комнаты.
— Джессика, вы должны наконец объяснить мне, что происходит.
— Неужели вы не понимаете? Это Тьма, это живое существо, Крис. Мы должны преградить ей путь.
— Включая свет?
— Это единственное, что мы можем сделать. Помните, как боролась с нею Эдит? Она инстинктивно чувствовала, что это — единственный способ.
— Но как Тьма может нам повредить?
— Она воздействует на людей. По‑видимому, Тьма овладевает слабыми или порочными душами и каким‑то образом приводит к тому, что они начинают руководствоваться самыми низменными своими устремлениями. Неужели вы не поняли что происходит? Скажем, тогда, в клинике, — неужели вы не поняли, как она воспользовалась их неустойчивой психикой? — Бишоп заметил в ее глазах боль. — Простите, Крис, но разве вы не поняли, как она повлияла на вашу жену? Линн снова пыталась вас убить; того же домогались все остальные. Ими управляли, понимаете? Их сознанием управлял кто‑то другой. Та же история произошла и на футбольном матче. И на Уиллоу‑роуд. Прижляк открыл метод использования порочного начала, заложенного в подсознании каждого человека. Чем сильней это начало или чем слабей сознание человека, тем легче...
— Джессика! — позвал из прихожей Джейкоб Кьюлек.
— Иду, отец! — Она сурово посмотрела на Бишопа: — Помогите же нам, Крис! Надо постараться, чтобы она сюда не проникла.
Он кивнул, но в голове у него царил полный сумбур. Однако все, что он увидел и услышал в последнее время, каким‑то странным образом подтверждало слова Джессики.
— Спускайтесь к отцу, я включу остальные лампы.
Бишоп проверил каждую комнату и даже включил свет в ванной, поскольку, несмотря на то что стены ванной были кирпичными и представляли собой один из немногочисленных глухих элементов в конструкции здания, ее потолок был стеклянным. Он даже повернул настенные светильники и направил их к потолку, а когда спустился, Джессика уже включила наружные фонари, которые ярко осветили участок вокруг дома.
Бишоп, Джессика и Кьюлек вернулись в гостиную, где Эдит Метлок пыталась с помощью большого льняного полотенца остановить кровотечение у раненой женщины. Та лежала неподвижно, устремив взгляд в потолок и время от времени поглядывая на огромную стеклянную стену.
— Что теперь? — спросил Бишоп.
— Нам остается только ждать, — ответил Кьюлек. — И, возможно, молиться. Хотя я почти уверен, что это уже не поможет, — добавил он еле слышно.
— Попробую дозвониться до Пека, — сказал Бишоп, выходя в коридор. — Да и «скорую» надо вызвать — для нее. — Он кивнул на раненую, распростертую посреди пола.
Джессика прижалась к отцу — оба чувствовали, что над их домом что‑то нависло.
— Неужели это действительно возможно? Неужели Прижляк в самом деле овладел этой энергией, отец?
— Думаю, да, Джессика. Все, кто изучал этот предмет, всегда знали, что такая вероятность существует. Вопрос стоит так: Прижляк управляет этой силой или она Прижляком? Скоро мы, очевидно, убедимся, насколько соответствовали истине слова женщины по имени Лиллиан. Не могла бы ты найти мою трость? И помоги Эдит перевязать раненую.
Джессика отыскала увесистую трость Кьюлека за креслом, на котором он сидел, и подошла к медиуму, все еще стоявшей на коленях возле распластанной на полу женщины.
— Как она?
— Я... я не знаю. Кажется, она в шоке. Если даже ей больно, она этого не показывает. — Льняное полотенце уже не было белым. Прижимая его к длинному порезу на груди женщины, Эдит сама вся перепачкалась ее кровью. — Я думаю, рана не очень глубока, но крови она потеряла уйму.
— Принесу еще одно полотенце. Надо бы расстегнуть ей блузку и перевязать как следует.
Внимательно посмотрев на женщину, Джессика невольно вздрогнула. Неподвижные зрачки раненой превратились в малюсенькие точки, а на лице, неизвестно почему, появилось слабое подобие улыбки. Казалось, она к чему‑то прислушивается.
Медиум подняла голову и посмотрела на стеклянную стену. Она тоже что‑то услышала.
— Эдит, что это? — окликнула ее Джессика.
— Они нас окружили.
Джессика посмотрела в окно, но не увидела ничего, кроме светящихся пятен фонарей. Ей показалось, что они горят не так ярко, как обычно.
В комнату с решительным видом вошел Бишоп.
— Связаться с Пеком по‑прежнему не удалось, но кто‑то из сотрудников его управления сказал мне, что беспорядки уже перебросились на эту сторону реки. Срочные вызовы идут непрерывным потоком, а людей в полиции катастрофически не хватает. Он посоветовал держаться собственными силами, а как только появится возможность, он кого‑нибудь пришлет. Даже сообщив, что здесь рядом с домом убит полицейский, я ничего не смог добиться. Видимо, наш бедняга страж — всего лишь один из множества погибших в эту ночь полицейских. — Бишоп вынул из кармана пистолет, который отобрал у Лиллиан. — Если кто‑нибудь будет сюда ломиться, попробую остановить вот этим. А еще какие‑нибудь пистолеты у вас в доме есть, Джейкоб? Слепец отрицательно покачал головой:
— Я в этом не нуждаюсь. Кроме того, мне кажется, что оружие такого рода нам не поможет.
— Джейкоб, фонари на улице потускнели. — В голосе Эдит Метлок звучал смертельный ужас.
— Должно быть, упало напряжение, — высказал предположение Бишоп, подходя к стеклянной стене.
— Нет, Крис, — возразила Джессика. — Это же ничуть не повлияло на внутреннее освещение.
Кьюлек повернулся на звук голоса Бишопа.
— Крис, вы у окна? Отойдите оттуда, пожалуйста.
— Там ничего нет. Никакого движения, кроме...
— В чем дело? Джессика, скажи, что там происходит?
— Тени, отец. К нашему дому подступают какие‑то тени.
— Фонари еле теплятся, — сказал Бишоп. — К дому подползает какая‑то... чернота. Она всего в нескольких футах от окна. И в непрестанном движении. — Он попятился от стеклянной стены и остановился, наткнувшись на канапе, В окнах ничего не было видно, кроме их собственных отражений; фонари почти совсем потухли. Ощущение подавленности все нарастало: на них навалилась какая‑то сокрушительная внешняя сила, для которой даже стены дома не явились преградой.
Эдит Метлок тяжело опустилась на канапе и закрыла глаза. Джессика хотела подойти поближе к отцу, но от страха не могла и шевельнуться. Кьюлек вперился во тьму, будто мог ее увидеть, — и он действительно видел ее своим внутренним зрением. Бишоп направил пистолет в стеклянную стену, прекрасно понимая, что едва ли нажмет на спусковой крючок.
— Она не может сюда проникнуть! — неожиданно воскликнул Кьюлек. — Она же лишена материальной формы!
Но вспучившиеся стеклянные панели, соединенные тонкими полосками металла, опровергли его слова.
— Господи, это невозможно! — Бишоп не верил своим глазам. Стекло выгнулось, как кривое зеркало в «комнате смеха» на ярмарке. Не сомневаясь, что оно сейчас лопнет, он прикрыл глаза ладонью.
Раненая вдруг рывком перевела себя в сидячее положение, окровавленное полотенце упало с груди, и кровь ручьем потекла ей на колени. Она смотрела на окно и смеялась. Но пузыри на стеклах начали без всякой видимой причины неожиданно опадать, и окна приобрели свой обычный вид. Женщина сразу прекратила кудахтать. Несколько секунд никто не решался сказать ни слова.
— Неужели все кон... — Оглушительный треск не дал Джессике договорить, и все в панике отшатнулись от окна.
Центральная секция стены раскололась сверху донизу, и от главной трещины зигзагообразными молниями разбежались ломаные прожилки. Резкий звук треснувшего стекла повторился, и все они, оцепенев от ужаса, увидели, что соседняя секция тоже раскололась. Тонкие трещины разошлись во всех направлениях, начертив на закаленном стекле какой‑то замысловатый узор. Не прошло и минуты, как все стекло на глазах покрылось паутиной трещин. Снова треск — и снова лопнула еще одна секция, расположенная по другую сторону центральной части стены. На этот раз от основания побежали две большие трещины и соединились наверху, образовав рисунок в виде ломаной конусообразной формы.
Все три секции одновременно разлетелись вдребезги, обдав обитателей комнаты градом осколков. Казалось, стреляют из сотни пистолетов сразу. Волосы и одежду Бишопа покрыли мелкие серебристые стеклышки, и он отбежал за канапе. Кьюлек инстинктивно отвернулся и пригнул голову; его пижаму мгновенно усеяли крошечные осколки, похожие на иглы дикобраза. Джессика в беспамятстве бросилась на пол, и длинное канапе, стоявшее между ней и окном, в какой‑то мере защитило ее. Но в момент падения огромный кусок стекла размером с суповую тарелку задел ее по руке. Она закричала. Эдит Метлок и низкорослая надежно спрятались от разлетающегося стекла за спинкой канапе.
Бишоп бросился на пол и перекувырнулся через раненую. Ожидая, пока стихнет звон в ушах, он несколько секунд лежал неподвижно, затем заставил себя подняться. Кьюлек ощупью пробирался к Джессике и окликал ее по имени.
— Я невредима, отец. — Она привстала, опираясь на локоть, и Бишоп вздрогнул, увидев на ее руке глубокую рану. Он подбежал к девушке в тот момент, когда Кьюлек наклонился, чтобы помочь дочери встать, и осколки снежной пылью посыпались с них обоих. У Джессики образовалось множество мелких порезов на лбу, шее и ладонях, но наиболее болезненной оказалась длинная рана на руке. Бишоп и Кьюлек подняли девушку, и они втроем оглянулись на стеклянную стену. Ветер, не встречая препятствия, залетал в комнату, и они начали мерзнуть.
Снаружи не было ничего, кроме черноты.
Едва дыша и не смея пошевелиться, они ждали, что случится дальше. Вот кто‑то появился: человек стоял у самой границы освещенного пространства, поэтому его очертания были плохо различимы. Бишоп вспомнил, что обронил пистолет.
— Кто это? — тихо спросил Кьюлек, обращаясь к Бишопу и Джессике. Никто не мог ответить.
Человек медленно повернулся к ним, и даже под покрывавшим его слоем грязи они увидели, какое изможденное и безжизненное у него лицо. Мутные серовато‑желтые глаза были полузакрыты. Он медленно приближался, но его движения были вялыми и неуклюжими.
Джессика попятилась, увлекая за собой отца, но Бишоп решил не отступать. У выходца из тьмы было лишенное всякого выражения лицо, и ухмылка делала его еще более мерзким. Бишоп с отвращением заметил, что на его подбородке засохли слюна и слизь.
Бишоп бросился вперед. Страх не исчез, но он был достаточно зол, чтобы уничтожить наконец это существо, как какого‑нибудь мерзкого паука. Толкнув пришельца, Бишоп, к своему удивлению, не ощутил никакого сопротивления; перед ним, оказывается, была всего лишь полуживая иссохшая оболочка, лишенная каких бы то ни было сил. Человек пошатнулся, и Бишоп легко отбросил его обратно во тьму и остановился, дрожа не столько от напряжения, сколько от страха, всматриваясь в ночь. Темнота так и кишела множеством подобных пришельцев, и все они не сводили глаз с дома.
Как только Бишоп сделал шаг назад, из темноты выбежали трое и, запрыгнув в гостиную, замерли, ослепленные ярким светом. Двое мужчин были одеты в серые холщовые робы, один был босиком; на женщине — обычная одежда. Бишоп сразу заметил, что, в отличие от первого, эти трое не окончательно одичали. Он быстро огляделся в поисках пропавшей «беретты» и, увидев пистолет под канапе, бросился к нему. И еще стоял, не успев подняться, на коленях, когда вдруг раздался крик Джессики; обернувшись, Бишоп увидел одного из мужчин, бегущего прямо на него. Сначала он собирался просто припугнуть незваного пришельца пистолетом, но потом, не раздумывая, поднял пистолет и выстрелил. Его несостоявшийся противник закрутился волчком и, раненный в плечо, рухнул на пол. Женщина упала сверху, но третий, обогнув лежащие на полу тела, ринулся прямо на Бишопа, еще не успевшего встать на ноги. Следующая пуля продырявила шею и этому человеку.
— Крис, во дворе их еще больше! — предупредила Джессика. Бишоп увидел, что толпа замешкалась на границе освещенной зоны.
— Быстро наверх! Здесь мы все пропадем! Перепрыгнув через спинку канапе, он поднял на ноги Эдит Метлок.
— Помогите отцу, Джессика. Мы поднимемся следом. — Бишоп не разрешал себе отводить взгляда от тьмы, зияющей в провале стены, и слегка подрагивающей рукой направлял туда пистолет. Первые два выстрела оказались удачными; хотя он был совершенно не знаком с этим оружием и не привык никого убивать, но понимал, что с такого близкого расстояния промахнуться практически невозможно, и знал, что будет без колебаний стрелять в каждого, кто войдет в комнату. Зажав ладонями уши, словно в них все еще стоял звон стекла, Эдит безропотно повиновалась, когда он потащил ее вон из комнаты. Она сильно побледнела и была близка к обмороку. Бишоп почувствовал, что у него со лба капает пот, и быстро смахнул его тыльной стороной ладони. Опустив руку, с удивлением заметил, что она в крови: должно быть, его задели по лицу разлетевшиеся осколки.
— Они у входа! — послышался голос Джессики. — Пытаются взломать дверь!
Бишоп услышал долетающие из прихожей глухие удары.
— Быстрее наверх! — скомандовал он. Там, по крайней мере, пришельцам будет сложнее атаковать, и ему, возможно, удастся задержать их до приезда полиции. Если, конечно, полиция приедет.
Рука, вцепившаяся сзади в его ногу, принадлежала раненой. Он грохнулся наземь, увлекая за собой медиума, и низкорослая тут же навалилась сверху, не обращая внимания на боль, которую причиняло ей каждое движение. Стараясь увернуться от ее острых ногтей, Бишоп увидел, что женщина, запрыгнувшая в комнату вместе с двумя мужчинами, подползает к нему с длинным осколком стекла, похожим на лезвие кинжала. Он с силой выбросил колено прямо в толстый живот навалившейся на него женщины, и та отлетела в сторону. Лежа на спине, он направил пистолет в лицо подползающей женщины. Она не обратила на это внимания, возможно, ей было все равно. И хотя Бишоп был охвачен паникой, выстрелить он не смог. Зазубренный осколок полетел в его сторону, он откатился, и стекло угодило в пол. Женщина посмотрела на свою окровавленную руку и снова двинулась на него. Бишоп выбил из‑под нее руку, на которую она опиралась, и двинул ее в затылок дулом пистолета. Отбиваясь ногами от низкорослой, ноги которой все еще были переплетены с его собственными, он наконец освободился. Точно рассчитанный удар швырнул ее на канапе, и Бишоп подумал, что теперь‑то уж она никогда не встанет. Невероятно, но он ошибался.
Низкорослая налетела на него с пугающей, если учесть ее состояние, силой, и от каждого ее удара кристаллики стекла больно впивались ему в кожу, от чего Бишоп вскрикивал. Тем временем в доме появились другие мужчины и женщины. Выступая из‑под покрова благоприятствовавшей темноты, они прикрывали глаза от яркого света ладонями или подслеповато щурились. Бишоп увидел, что тело одной женщины, которой пуля попала в пах, содрогается в конвульсиях, но для того, чтобы она затихла, понадобилось еще пара пуль, и в ее предсмертном взгляде Бишоп уловил не страх, а выражение какого‑то странного удовольствия.
Он пальнул по ворвавшейся толпе, и на какое‑то мгновение ее беспорядочный натиск был приостановлен. Это дало ему возможность вскочить на ноги и добраться до дверей. Грубо подтолкнув Эдит Метлок, он выпустил две пули в ближайшего человека в серой робе — явно тюремной одежде. Человек повалился вперед лицом в тот момент, когда Бишоп захлопнул дверь, и медиум задрожала от тяжелого удара его рухнувшего тела.
Джессика с отцом ждали на лестнице, и девушка, перегнувшись через перила, смотрела на Бишопа. Ее лицо было залито слезами. Бишоп почувствовал, что дверная ручка поворачивается, и понял, что долго удерживать дверь закрытой ему не удастся.
— Пошевеливайтесь! — закричал он. — И возьмите с собой Эдит!
Грубый окрик побудил Джессику к действию. Она спустилась и подвела медиума к лестнице. Бишоп подождал, пока все они скроются наверху, и отпустил ручку. Дверь распахнулась, и он начал стрелять, пока пистолет не издал резкий щелчок. Он был пуст, пуст и бесполезен. Бишоп повернулся и бросился бежать.
Когда он пробегал мимо стеклянной панели, вставленной в тяжелую деревянную дверь, стекло разбилось, и кто‑то схватил его за руку. В следующую секунду ему вцепились в волосы. И тут все лампы в доме погасли.
Продолжая борьбу, он предположил, что кто‑то прорвался в другую часть дома и нашел рубильник. Наконец, разорвав куртку и потеряв клок волос, Бишоп вырвался и ринулся по лестнице, слыша в темноте преследующие его шаги и крики одержимых — крики торжествующие. Сквозь перила к нему на ощупь тянулись чьи‑то руки. Они царапали его лицо, рвали на нем одежду, пытаясь остановить. Чья‑то рука клещами сомкнулась у него на лодыжке и потащила вниз. Схватившись за перила, Бишоп громко застонал и стал отчаянно сопротивляться, чтобы не оказаться в руках толпы. В ушах звучали дикие вопли и смех, затем послышался чей‑то голос — в этом содоме Бишоп едва его различил, — но это, несомненно, был голос Джессики. Правда, слова показались ему совершенно нелепыми.
— Закройте глаза, Крис, закройте глаза!
Ослепительная вспышка, озарившая коридор, обожгла ему глаза, и даже спустя несколько секунд перед ним все еще плясали серебристые и красные пятна. Нападавшие завыли от боли и отпустили Бишопа.
— Бегите, Крис! — Это был голос Кьюлека. — Наверх! Пока они ослеплены!
Хотя Бишопа тоже ослепило, он молниеносно поднялся наверх; дорога была ему известна. Добравшись до площадки, он прислонился к стене, так как перед его глазами не переставая кружились и плавали огоньки. Его подхватили чьи‑то руки, но он знал, что это были руки друзей.
— Сюда, в спальню, — услышал он голос Кьюлека.
С лестницы донеслась тяжелая поступь, но Джессика снова крикнула звенящим от страха и волнения голосом: «Закройте глаза!» Ослепительная вспышка на сей раз парализовала все вокруг убийственной белизной. Послышались вопли и громыханье скатывающихся с лестницы тел. Бишоп не столько увидел, сколько почувствовал, что Джессика вбежала в комнату и быстро закрыла за собой дверь. Он протер глаза, пытаясь избавиться от мелькания радужных пятен.
— Быстрее, надо забаррикадировать вход сюда! — крикнул Кьюлек, дернув Бишопа за руку.
Джессика заперла дверь и поспешила к довольно массивному туалетному столику.
— Крис, Эдит, помогите! — Она уже отодвигала его от стены.
Бишоп поморгал и постепенно начал различать очертания предметов. Света, проникающего сквозь длинную стену‑окно, было как раз достаточно, чтобы он разглядел женщин, пытающихся передвинуть стол. Бишоп присоединился к ним, и скоро тот был приперт к двери.
— Давайте придвинем кровать! — крикнул Бишоп. И когда ее поставили на спинку, он с удовлетворением отметил, что кровать тоже очень тяжелая. Она привалилась к туалетному столу, укрепив баррикаду. А в коридоре уже гремели шаги, кто‑то ходил в комнате за стеной. Бегущих там, судя по звуку, становилось все больше; наконец они остановились за дверью. Ручка повернулась, и Бишоп приналег на наспех сооруженную баррикаду, жестом призывая остальных сделать то же самое. На дверь обрушился град ударов, от которых осажденные вздрагивали каждый раз, хотя и ожидали нападения.
Дверь содрогалась, но выдерживала.
— Что это за люди? Откуда они взялись? — Джессика стояла возле Бишопа, и он различал в полумраке белеющее пятно ее лица.
— Некоторые, очевидно, явились прямо из тюрьмы. Должно быть, сбежали во время бунта.
— Но среди них и женщины, и еще какие‑то люди. Они в ужасном состоянии!
— Это пропавшие без вести! Наверняка! Одному Богу известно, как они дошли до такого состояния!
— Какого? — спросил Кьюлек, вместе со всеми налегавший на перевернутую кровать.
— Они невероятно грязны и одеты в какие‑то лохмотья, — пояснил Бишоп. — К тому же они выглядят совершенно истощенными. Первый, которого я выбросил, был слаб, как котенок.
Удары стали сильнее — должно быть, осаждавшие нашли что‑то тяжелое и начали таранить дверь.
— Это первые жертвы Тьмы, — мрачно констатировал Кьюлек. — Та сила, которая ими овладела — какова бы она ни была, — безразлична к их жизни. Используя их, она их разрушает.
— А наиболее сильные — это ее последние жертвы? Например, заключенные?
— По‑видимому, да.
Внезапно баррикада подалась, и Бишоп понял, что сломался замок. Он еще сильнее уперся каблуками в покрытый ковром пол и навалился на кровать, дотянувшись свободной рукой до туалетного столика, чтобы придать всему сооружению хоть какую‑то устойчивость. Эдит Метлок медленно сползла на пол и начала раскачиваться, стоя на коленях и обхватив руками голову.
Раздавшийся сзади грохот заставил их всех обернуться. Джессика прикрыла лицо в ожидании, что в комнату снова полетят осколки. В этот момент в стекло ударился какой‑то черный предмет.
— Они бросают в окно камни, — затаив дыхание, сказал Бишоп. И вдруг понял, что удары в дверь прекратились. — Держите кровать! — предупредил он Кьюлека и Джессику, отходя от баррикады. В темноте он обо что‑то споткнулся и не удержался от улыбки, увидев, что это фотоаппарат, снабженный прямоугольной приставкой: Джессика использовала против гнавшейся за ним толпы фотовспышку, которая ослепила и остановила их своим кратковременным, но мощным светом.
Когда он подошел к окну, очередной камень ударился о стекло, и Бишоп инстинктивно отпрянул. На его счастье, закаленное стекло было очень прочным и не разбилось, несмотря на то что на месте удара появилась белесоватая трещина. Бишоп осторожно подкрался к окну и выглянул на улицу. Спальня выходила на задний двор с садиком, и он увидел в тени деревьев великое множество фигур. Какой‑то человек у него на глазах выломал из ограды кирпич и отступил на газон, сильно отклонившись назад для броска. Но кирпич так и не долетел до цели: выскользнув из разжавшихся пальцев, он упал на траву.
Человек отступил, не сводя глаз с окна, из которого наблюдал Бишоп, и нырнул в кустарник. Все остальные тоже посте — пенно исчезали.
Услышав рядом шаги, Бишоп обернулся. Эдит Метлок пристально смотрела поверх деревьев на раскинувшийся вдали город.
— Они ушли, — сказала она. — Голоса исчезли. К окну подошли Джессика и Кьюлек.
— Что заставило их отступить? — недоверчиво спросил Бишоп. — Ведь у нас не было никаких шансов выстоять.
Голос Кьюлека выдавал его страшную усталость; Бишоп заметил, что прорезанное глубокими морщинами лицо старика тоже осунулось от усталости. И вдруг до него дошло, что он рассмотрел все это потому, что стало достаточно света.
— Наступил рассвет. — Кьюлек потер глаза. — До сих пор у меня перед глазами была одна чернота, а сейчас я ощущаю какую‑то серость. Их прогнала утренняя заря.
— Слава Богу, — тихо произнесла Джессика и невольно прислонилась к Бишопу. — Слава Богу, все кончилось.
Незрячие глаза Кьюлека устремились на светлеющее небо; почти бесцветный внешний мир уже не был таким черным, как ночью.
— Нет, не кончилось. Боюсь, все только начинается, — сказал он.

Часть третья

И заревет на него в тот день как бы рев разъяренного моря; и взглянет он на землю, и вот тьма, горе, свет померк в облаках.
Исайя, 5:30

Глава 24

Многие бесцельно слонялись по городским улицам; совершенно сбитые с толю, они щурились и прикрывались ладонями от яркого солнечного света. Некоторые забивались в подвалы или прятались в других темных помещениях, куда им удавалось проникнуть. Потрясенные зрелищем бесчисленных искромсанных тел в темных тоннелях метрополитена, машинисты, которым уже никогда не суждено забыть этот кошмар, пошатываясь, выходили из кабин своих поездов, и лондонское метро было остановлено. В связи с исчезновением трех человек, проводивших проверку канализационной сети, власти распорядились послать людей на поиски пропавших; они тоже не вернулись. На улицах все чаще находили трупы; мертвецы были страшно истощены и одеты в какие‑то грязные лохмотья. Одни сами наложили на себя руки, другие скончались от полного безразличия к жизни. Не все, однако, дошли до такого беспомощного состояния: многие из тех, кто участвовал в беспорядках прошлой ночи, недоумевали, поскольку хорошо помнили, что они вытворяли в ночные часы, но были не в состоянии всего этого объяснить. Если кому‑то удавалось добраться домой, родственники старались спрятать их подальше. Оказавшись в безопасности, люди эти настойчиво просили задернуть шторы и с тревогой прислушивались к радиосообщениям о массовых беспорядках предыдущей ночи, зная, что принимали в них участие, но не осмеливаясь заявить об этом в полицию. Перепуганным близким оставалось только наблюдать, не прибегая к посторонней помощи, поскольку они знали, что все, кто был замешан в массовых ночных беспорядках, подлежат аресту. Завывание сирен пожарных машин прекратилось только к полудню, но «скорые помощи» носились по улицам до позднего вечера. Точное число жертв той первой кошмарной ночи, как и число тех, у кого помутился рассудок, подсчитать не удалось, ибо последующие события приобрели такие масштабы и развивались с такой быстротой, что вести точный учет человеческих жертв и материальных потерь оказалось делом безнадежным. Важнейшей целью стало выживание, а не регистрация подробностей.
На следующую ночь произошло то же самое.
И повторилось на следующую.
И на третью.
Прихожане Храма Новообращенных собрались в тот день пораньше, так как знали, что не смогут выйти из дому и добраться до этого ультрасовременного белого здания после комендантского часа, который начинался в пять часов вечера. В ожидании начала службы было приказано соблюдать полную тишину — брат Мартин не желал, чтобы их присутствие здесь обнаружилось, — но души собравшихся пребывали в возбужденном смятении. Они боялись, но в то же время сгорали от любопытства. Их духовный пастырь рассказал им о том, что должно было скоро произойти, и прихожане поверили его слову. Брат Мартин знал, ибо он разговаривал с Тьмой.
В помещении, расположенном в дальнем конце церкви, которую правильнее было бы назвать залом для собраний, у алтаря, который на самом деле являлся искусно выполненной кафедрой, сидел аккуратно одетый человек, освещенный единственной свечой, стоявшей перед ним на столе. Закрыв глаза, он глубоко и ритмично дышал, чувствуя исходящее из зала напряжение, и улыбался. Это поможет: вибрации потока мысли послужат хорошим ориентиром. Он готов, и они тоже готовы. Почти сто пятьдесят человек. Тьма радушно примет их.
Осторожный стук в дверь оторвал его от размышлений, и он открыл глаза. В комнату вошел высокий негр, один из его последователей. Ему было чуть за тридцать; несмотря на буйную шевелюру в стиле «афро», его костюм был строг. Брат Мартин улыбнулся:
— Все готово?
Негр слишком нервничал, чтобы ответить на улыбку.
— Готово, — подтвердил он.
— Боишься ли ты, брат Джон?
— Брат Мартин, боюсь до ужаса!
Брат Мартин громко расхохотался, и его последователь и сподвижник тоже не удержался от смеха.
— Отныне бояться нечего, Джон. Мы слишком долго ждали этого момента — нам нельзя его упустить.
Брат Джон колебался.
— Знаю, знаю. Но что, если ты все же ошибаешься?
Брат Мартин размахнулся и залепил негру пощечину. Тот не оказал никакого сопротивления, хотя был почти на целый фут выше наставника.
— Ты не должен сомневаться, брат Джон! Я говорил с Тьмой, и она сказала мне, что делать. — Он понизил голос и потрепал негра по щеке, еще не остывшей от удара. — До сих пор мы довольствовались тем, что получали от этих людей, брат, но сейчас можно получить гораздо больше. Их вера принесла нам богатство, но теперь мы добьемся с их помощью того, что превосходит всякую материальную выгоду. — Он подошел к двери и повернулся к своему сподвижнику. — Снадобье готово?
— Да, брат Мартин.
— Да будет непоколебима твоя вера в меня, брат Джон. — Он открыл дверь и вышел в зал.
— Какая там вера, дерьмо! — пробормотал негр. С тех пор как они начали убеждать людей, что спасение можно обрести только с братом Мартином, они извлекли немалую выгоду, принимая подношения и разъезжая по всей стране в поисках новых приверженцев своей веры. Люди молились на своего духовного пастыря, проповедовавшего, что любовь — это способность жертвовать собой и всем своим достоянием. А брат Мартин для того и существует, чтобы принимать все, что они отдают. Особенно женщины. Брат Мартин не гнушался даже самыми страшными. У любого нормального человека вывернуло бы наизнанку кишки при виде тех уродин, с которыми делил ложе брат Мартин. Брат Джон был куда разборчивей.
Последователи брата Мартина с готовностью воспринимали его разглагольствования о том, что вожделение — это такой же существенный компонент любви, как и чувство: вожделение способствует деторождению, а это ведет к увеличению числа тех, кто последует путем Господа. Они обожали слушать о том, что грех — это благо, ибо грех подразумевает покаяние, а познать смирение можно только через покаяние, и только испытав истинное смирение, можно соединиться со всемогущим Господом. Сегодня греши, а завтра раскаивайся — что может быть лучше? Единственная проблема заключалась в том, что брат Мартин всерьез поверил в свое собственное учение.
Они с Джоном и сами удивлялись, когда то, что начиналось восемь лет назад как мелкое мошенничество для приработка, превратилось в постоянное выгодное занятие. Первые годы были сплошной комедией, и после каждого молитвенного собрания они хохотали до слез, не в силах даже пересчитать выручку. Но очень скоро убедились, что деньги были отнюдь не единственным приятным преимуществом их новой деятельности: выяснилось, что самым тяжким грехом, требующим покаяния, была слабость плоти. Чем больше брату Мартину удавалось пробудить в людях угрызений совести, тем усерднее он благодарил Господа за то, что послан им в качестве орудия греха. Наедине, бывало, он подмигивал Джону и спрашивал: «Кто сможет оспорить идею, что трахаться с кем попало — это благо для души?» Но после того, как брат Мартин, он же Марти Рэндел, за два года трижды подцепил триппер, его отношение к этому вопросу изменилось. Но только ли гонорея виновата в том, что человек сходит с ума? Сегодня — гонорея, а завтра — маразм? Возможно, брат Мартин поверил во всю эту чепуху именно потому, что все они так неумеренно ему поклонялись. До того как основать Храм Новообращенных, Рэндел — брат Мартин — был обычным мошенником, теперь он стал тем, кого полагалось боготворить. Да у кого угодно голова пошла бы кругом! Брат Джон, он же Джонни Паркер, с изумлением наблюдал, как менялся с годами Рэндел: его проповеди становились все более эмоциональными, неизменно достигая мощного крещендо, заставляющего всех прихожан вскакивать, рукоплеща и восклицая: «Аминь, брат Мартин!» Иногда они оба, как и прежде, посмеивались над легковерием своей паствы, поздравляя себя с удачей, но подобные минуты выдавались все реже и реже. А нынче у брата Мартина, кажется, поехала крыша. Неужели он на такое пойдет? Или он просто одержим манией величия, придумав это, чтобы испытать своих прихожан и доказать свою власть над ними, но в последнюю минуту все же остановит эксперимент? Брат Джон, он же Паркер, надеялся, что произойдет именно это.
Брат Мартин направился к кафедре‑, на ходу привыкая к яркому освещению зала после полумрака маленькой комнатки. Его появление было встречено возбужденным гулом. Люди тревожно переглядывались, опасаясь того, что должно сейчас произойти, но сгорая от желания испытать это новое, но далеко не последнее переживание. Несколько человек в толпе все еще были подвержены сомнениям, но это случайные люди в их рядах. То, что творилось в городе, подтверждало слова брата Мартина. Время пришло, и они хотели быть в числе первых.
Брат Мартин привлек внимание прихожан к трем большим чашам, стоявшим на столе в центральном проходе.
— Перед вами, возлюбленные братья и сестры, наш эликсир, — торжественно провозгласил он. — Сделав один‑единственный глоток, вы обретете бессмертие. Вы своими глазами видите хаос, который воцаряется в мире, и людей, которые умерли, но не желали расстаться со своим телом. Неужели вы позволите себе превратиться в жалких дегенератов? Или вы последуете за мной, без всякого насилия над собственной волей? В чистоте? — И он бросил на собравшихся такой красноречивый взгляд, что каждый прихожанин почувствовал, что эти слова адресованы только ему. — Некоторые из вас испытывают страх. Мы поможем вам преодолеть его. Кое‑кто все еще сомневается. Мы вместе преодолеем эти сомнения. Многие из вас ненавидят этот мир и страшные страдания, которые он вам причиняет. Я утверждаю, что это прекрасно! Ненависть прекрасна, ибо сей мир — омерзительное, презренное место! Проклинайте его, братья, хулите его, сестры! Вспомните слова: «Разве свет, а не тьма суть день ГОСПОДА, разве не мрак без проблесков?» Вот что такое день ГОСПОДА! Со светом покончено!
Брат Мартин взмахнул рукой, и по его сигналу брат Джон, стоявший у рубильника, выключил свет. Зал погрузился во тьму, если не считать слабого мерцания свечек, намеренно расставленных тут вдоль стен. По толпе прокатился стон.
— Открой двери, брат Самуил, — приказал учитель, и человек, стоявший около двойных дверей храма, широко их распахнул. Наружная тьма соединилась с тьмой внутри зала. — Сосредоточьтесь, братья и сестры, и призывайте Тьму. Нам надо спешить.
За дверью виднелись уличные фонари и жилые дома, все окна которых были ярко освещены. Специальное распоряжение городских властей предписывало включать в столице все лампы до единой: они уже испытали силу Тьмы. Она возвращалась каждую ночь под покровом естественной темноты, и с каждым разом беспорядки усиливались. Невозможно было предугадать, кто подчинится ее воздействию — отец или мать, брат или сестра. Ребенок. Друг. Или сосед. Невозможно было предугадать, какое зло подспудно в них притаилось в ожидании свободы. Единственным препятствием был свет. Тьма боялась света. «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Так сказано в Евангелии от Иоанна. Но человек может победить свет. Брат Мартин удовлетворенно хмыкнул, и в неверном свечном мерцании его глазницы превратились в темнеющие провалы.
— Подходите же, отпейте жидкости, которая сделает нас неуязвимыми. — Брат Мартин воздел руки над своей паствой.
Несмотря на холодный ветер, проникающий через распахнутые двери, на лбу у брата Джона выступили крупные капли пота. Боже милостивый, он действительно собирается сделать это! Он действительно хочет всех убить! Рэндел, видно, всерьез поверил басням, которые правительство распускает насчет Тьмы. Господи, неужели он не понимает, что все это чушь? Пошел даже слух, что это какой‑то газ, теряющий активность под воздействием солнечного или любого другого света. Кто его напустил — неизвестно. То ли какое‑то иностранное государство, то ли террористы. А может, сами английские ученые, будь они неладны. Простые люди не знают, зато сукины дети наверху, конечно, в курсе. Только не хотят говорить. Сидите по ночам дома и не выключайте свет — вот и все, что от них слышно. С наступлением комендантского часа полиция и войска под защитой мощных прожекторов патрулируют улицы, чтобы обеспечить выполнение приказа. А этот придурок Рэндел нарушил закон и выключил свет, да еще и дверь приказал открыть нараспашку. Что будет, когда он поймет, что в этих чашах нет ни грамма цианида? Что он станет делать, когда его последователи, эти тупые вонючие овцы, не упадут замертво, отведав «Эликсир‑99»? Он сразу поймет, кто в этом повинен, ведь поручение приготовить яд получил не кто иной, как брат Джон. А с чего это Рэндел взял, что он сможет раздобыть такую прорву цианида? И брат Джон начал бочком отступать по боковому проходу подальше от трех сосудов с безобидным вином домашнего изготовления — к выходу. Пора сматывать. Давно надо было это сделать.
Прихожане с пластиковыми стаканчиками, которыми их снабдили при входе в храм, потянулись к столу. Брат Мартин благостно улыбался. Неожиданно какая‑то женщина средних лет, плача и шмыгая носом, бросилась к пастырю. Помощники не подпустили ее к брату Мартину и вежливо отвели в сторону, успокаивая словами, которых она почти не слышала. Какой‑то старик, проходя мимо него, опустил глаза:
— Я боюсь, брат Мартин.
Тот похлопал старика по плечу:
— Мы все боимся, брат... — «Как же, черт возьми, его зовут?» — Дорогой друг, но скоро на смену страху придет великая радость. Верь мне. Я говорил с Тьмой. — «А теперь убирайся, старый ублюдок, пока остальных не распугал».
Самое главное — не допустить, чтобы исчезла эйфория, пусть даже несколько натянутая; если хотя бы один запаникует, остальным передастся. А ему были нужны все, ему была нужна вся их сила, ибо он действительно говорил с Тьмой. Или воображал, что говорил. По существу, это одно и то же.
Тьма жаждала его, но она хотела заполучить и всех его людей. Чем больше живых существ отдадутся в ее власть, тем она будет сильнее. Брат Мартин, он же Марти Рэндел, счастлив пребывать в роли сержанта по вербовке на службу Тьмы.
Люди по очереди подходили к чашам и возвращались на свои места, невольно прикрывая отступление брата Джона к выходу; способствовал его бегству и полумрак, царивший в помещении храма. Тем не менее он ждал, что брат Мартин в любую минуту позовет его обратно, и чем дальше он отходил от учителя, тем больше нервничал. Во рту у него пересохло, и он все время облизывал губы. Некоторые прихожане поглядывали на него в недоумении, и он был вынужден кивать и ободряюще улыбаться. Его спасало скудное освещение, благодаря которому никто не видел выступившую у него на лице испарину. Брат Самуил все еще стоял у открытых дверей, и брат Джон приближался к нему с опаской. Это был преданный последователь Мартина, готовый жизнь положить за своего учителя, — типичный белый говнюк, мозг которого работал только под чужим руководством. Именно такая сволочь была необходима Рэнделу, чтобы держать паству в узде. Когда брат Джон почти дошел до выхода, толстяк насторожился, словно любопытный ньюфаундленд. Он недолюбливал чернокожих, а брата Джона — в особенности. Ему казалось, что негр всегда ухмыляется с таким самодовольным видом, будто только и делает, что ловчит.
Вот и теперь брат Джон наклонился и шепнул толстяку на ухо:
— Брат Мартин требует, чтобы ты, брат Самуил, подошел к столу и выпил вместе со всеми. Он чувствует, что им нужна твоя поддержка.
Брат Самуил бросил тревожный взгляд в сторону столпившихся во тьме прихожан. Оттуда доносились протяжные стоны, некоторые женщины уже откровенно голосили. Он засунул руку в карман пиджака и крепко сжал пистолет. Брат Мартин предупредил его, что некоторых, возможно, придется уговаривать выполнить то, что от них требуется. Но он сказал, что Самуил должен будет ждать до конца, на тот случай, если яд на кого‑нибудь не подействует или если кто‑то только притворится, что выпил. Тогда все решит пуля в голову. Почему же брат Мартин передумал?
— Он приказал мне стоять у дверей.
— Я знаю, брат Самуил, — терпеливо ответил чернокожий, чувствуя, что ноги его начинают слабеть. Он отчетливо слышал голос Рэндела, настойчиво призывающий сосредоточиться и привлечь к себе Тьму. — Он передумал. Ты нужен ему там, брат.
— А кто будет караулить у дверей? Кто будет следить, чтобы никто не сбежал?
— Никто не сбежит. Все желают последовать за братом Мартином.
Толстяк коварно сощурился. Против своего обыкновения негр не ухмылялся. А с такого близкого расстояния было заметно, что он весь в поту. Брат Джон трусит.
— Если они хотят последовать за братом Мартином, то зачем ему я?
Вот гад.
— Некоторым нужна помощь, брат Самуил. Не все так тверды, как ты.
— А ты, брат Джон, тверд? Тебе не надо помочь? Негр силился унять дрожь в руках.
— Нет, брат Самуил. Это необходимо другим. Сейчас же выполняй его приказание и отправляйся туда. Он страшно рассердится, если ты этого не сделаешь.
Толстяк заколебался. Он посмотрел в сторону брата Мартина и разжал пальцы, сжимавшие в кармане пистолет.
Брат Джон проклинал себя за то, что не бросил всего этого раньше. Ему следовало устраниться, как Рэндел еще только завел эти безумные разговоры о самоубийстве. Эта идея не давала ему покоя с момента массового самоубийства членов секты «Человеческий Храм» в Гайане и разгорелась с новой силой после группового самоубийства в предместье Лондона около года назад. В последние недели это переросло в настоящее наваждение; можно было подумать, что ему открылась высшая истина. Господи, да надо было сматываться, как только Рэндел приказал достать цианид! Но он не верил, что этот человек доведет дело до конца. Когда все они будут сидеть вокруг и таращиться друг на друга в ожидании, что начнут падать как мухи, тут уж деваться будет некуда. Их это не очень позабавит, не говоря уже о брате Мартине.
— Иди, брат Самуил, иди же, не заставляй себя ждать.
К несчастью, брат Мартин уже искал его, зорко оглядывая толпу. В последнее время вера брата Джона явно пошатнулась. Он нуждался в помощи, а может быть, и в принуждении. Его отношение к брату Мартину утратило былой энтузиазм, и это позволить ему беспокоило учителя. Неплохая пришла мысль первому вкусить нектар загробной жизни.
— Брат Джон, где ты? Я тебя не вижу. Негр выругался про себя и отозвался:
— Я здесь, брат Мартин.
— Выйди вперед, брат, чтобы мы все тебя видели. Тебе предоставляется честь повести нас за собой.
— О, я не достоин подобной чести, брат Мартин. Только ты можешь вести нас! — Брат Джон облизнул губы и с беспокойством оглянулся на двери.
Брат Мартин засмеялся:
— Мы все достойны! Подходи и испей первым. — Он приблизился к чаше и, зачерпнув белым стаканчиком темно‑красную жидкость, протянул его негру. Все повернули головы и посмотрели на брата Джона. Словно догадавшись теперь о его намерениях, брат Самуил широко расставил ноги в дверном проеме, отрезав путь к отступлению.
— Ах ты, дерьмо! — хрипло зарычал брат Джон и ударил толстяка ногой в пах. Брат Самуил упал на колени, схватившись за свои гениталии. Путь был свободен, и брат Джон одним прыжком вылетел в ночную тьму, еще более непроглядную, чем полумрак церкви. Вылетел и остановился.
Чьи‑то холодные липкие щупальца окружили его со всех сторон и пробежали по коже ледяным прикосновением. Он вздрогнул и огляделся, но не увидел ничего, кроме расплывчатых точек далеких огней. Он попытался отступить, но эта липкость, казалось, приклеилась к его телу. Он с ужасом ощутил, что щупальца проникли в его голову и прикоснулись к чему‑то в его сознании. «Нет, я не хочу!» — протестовал в нем какой‑то голос, но другой тут же ответил: «Да, да, ты хочешь!»
Другие руки схватили его за горло, но это были уже не призрачные, а вполне реальные, огромные и сильные руки брата Самуила. По мере того, как их обоих все больше обволакивала чернильная тьма, хватка сжималась, а мысли брата Джона, спотыкаясь, уносились прочь от бесплотных щупалец тьмы, разрушавших его рассудок. Он опустился на каменные ступени перед храмом. Толстяк никого отсюда не выпустит. Но негр постепенно начал понимать, что брат Мартин был прав: это и есть бессмертие, которого они добивались. И хотя его тело содрогалось от боли, что‑то внутри него трепетало от счастья. Ты был прав, брат Мартин, ты был ох как прав! Он восторженно осклабился, несмотря на то что сквозь сдавленную глотку в легкие уже не поступал воздух. Его налитые кровью глаза заволокло чернотой, и вскоре в сознании уже не осталось ничего, кроме всеобъемлющей, всепоглощающей тьмы. Да будет так.
Брат Самуил втащил его обмякшее тело в храм, и Тьма проползла следом, жадно устремляясь во все щели и задувая слабо мерцающие свечи. Не обращая внимания на крики ужаса, брат Мартин закрыл глаза и воздел руки, приглашая Тьму в свою церковь.
— Мы выпьем яд и сольемся с тобой, — провозгласил он и удивился, услышав, как ему показалось, издевательский смех. Очень похожий на смех брата Джона. Одна за другой с шипением догорали и гасли свечи, пока наконец все не погрузились во тьму...
— Скажи им, чтобы не поднимали шум, Алекс. Если власти пронюхают, что здесь проходит тайная сходка, у тебя отберут лицензию. — Шейла Брайен подняла стеклянную пинтовую кружку и проверила, не осталось ли на донышке грязи. Такому тщательному осмотру кружки в этом пабе подвергались далеко не всегда, но ведь и комендантский час вводят не так уж часто. Интересно, во время войны тоже были такие ограничения? Шейла считала, что нет, хотя откуда ей знать? Война случилась еще до ее рождения.
— Они ведут себя нормально. Никого не беспокоят. — Алекс посмотрел на свою жену с нескрываемым раздражением.
Это был крупный мужчина с огромным животом и громоподобным голосом, и чтобы управляться с ним, нужна была женщина под стать. Ему уже исполнилось сорок, а она только недавно разменяла четвертый десяток, однако благодаря сходству могучих форм они казались ровесниками.
— Не понимаю, что у тебя с ними общего, — сказала Шейла, водружая на стойку тщательно вымытую кружку. Наклонившись за следующей, она уронила в мутную мыльную воду пепел сигареты, торчавшей у нее изо рта.
— У них правильные идеи, вот что, — запальчиво ответил Алекс, с шумом поставив поднос на сушилку. — Они хотят пропустить еще по одной.
— Тогда будут пить из этих. Я не собираюсь подавать им чистые кружки.
— Конечно из этих. Кто, черт возьми, просит новые? Не понимаю, что на тебя иногда находит. Если бы не эта компания, мы бы сегодня ни гроша не заработали. Из‑за этой заразы все сидят по домам.
— В постановлении властей говорится, что вечером выходить опасно.
— Все это вранье. Они что‑то задумали, вот и все! Что‑то такое, чего никто не должен видеть.
— Не будь идиотом. Сам видел по телевизору, что творится. Уличные беспорядки, пожары, убийства.
— Ну да, кто‑то напускает на нас нервный газ. Проклятые левые, вот кто это делает. Получают его от своих друзей из‑за границы.
Шейла выпрямилась над мойкой и мокрой рукой вытащила изо рта сигарету.
— Что ты мелешь? — спросила она, возмущенно глядя на мужа.
— Все знают, что за этим стоят коммунисты. По радио тебе этого, конечно, не скажут, но ты спроси любого. Следующим будет Нью‑Йорк или, может быть, Вашингтон. Вот увидишь. Потом Париж и Рим. Все. Кроме России, само собой.
— Ну и околесицу ты несешь, Алекс. Похоже, эти пропойцы снова напичкали тебя своими идеями?
Апекс оставил ее вопрос без внимания и начал наполнять кружки.
— Если хорошенько подумать, так оно и есть, — упрямо проворчал он.
Жена выразительно закатила глаза и снова принялась драить кружки. Как бы то ни было, в городе введено военное положение. Это действительно вызывает беспокойство. Понятно, если бы такое произошло где‑нибудь за границей. Но только не в Англии. Не в Лондоне. Почему они требуют, чтобы горели все лампы? Боятся Тьмы? Все называют это Тьмой, потому что это происходит по ночам. Говорят, что люди теряют из‑за этого рассудок и начинают блуждать по улицам, устраивая пожары и убивая. Какая‑то бессмыслица. Она сама видела, как рано утром по улице пронеслись военные грузовики, подбирая праздношатающихся, и куда‑то их увезли. Она наблюдала за ними из окна, когда ей однажды ночью не спалось. Какой‑то бедолага лежал прямо на мостовой, накрыв голову руками. Пальцы у него были окровавленные, потому что он пытался открыть крышку люка, но она, видно, была слишком тяжелой или он не смог как следует ухватиться. Когда его бросали в машину, он не сопротивлялся, не сказал ни слова. Лицо у него было смертельно бледное, как у привидения, а глаза черные, полузакрытые. Она вздрогнула. Совсем как в одном старом фильме ужасов.
— Куда подевался весь слабый эль, будь он трижды проклят?
Она оторвалась от своих мыслей и переключила внимание на мужа.
— Не ругайся в баре, Алекс. Я же тебя просила.
Он посмотрел на Шейлу, затем окинул взглядом зал.
— Да там почти никого уже нет.
— Не важно. Ты должен отучиться от этой привычки. В этом нет необходимости.
«Глупая корова», — сказал он про себя.
— Не могли же мы его весь израсходовать. Последние две недели торговали только до обеда.
— Алекс, в погребе его полно. Надо только взять на себя труд спуститься и принести.
Алекс с недовольным ворчанием нагнулся и потянул за кольцо люка. Приподняв его, он удивленно уставился в темное подполье.
— Нам вроде бы приказали держать все лампы включенными?
— Я так и делаю, — ответила жена, заглядывая через его плечо в темное квадратное отверстие.
— Тогда почему эта чертова лампа не горит?
Шейла подошла к распределителю, расположенному у дверей задней комнаты, которую они использовали как контору. Жилое помещение находилось наверху.
— Все включено, — крикнула она мужу. — Наверное, лампочка перегорела.
— Тьфу, черт! — выругался он.
— Я дам тебе другую. Заменишь.
— Прекрасно, — угрюмо отозвался Алекс.
Ему хотелось поскорее вернуться на сходку; он с удовольствием слушал разговоры этих парней, а сегодня, в связи с отсутствием других посетителей, появилась идеальная возможность самому поучаствовать в их дискуссиях. К счастью, его бар независимый, поэтому никакие типы, вечно сующие свой нос куда не надо, не донесут пивоваренным компаниям, какого рода организация проводит собрания в его баре. Один его приятель, державший бар в Шердитче, лишился места, когда управляющий пивоварни, владевшей этим баром, узнал, что он предоставляет задние комнаты для собраний «Национального фронта». Самое гнусное в положении арендатора — это то, что приходится плясать под чужую дудку.
— Иди сюда, Шейла, — крикнул он. — Так и быть, принесу.
Она холодно посмотрела на мужа и подала ему фонарик и новую лампочку.
— Сорок ватт? — недовольно спросил он. — Маловато от нее будет толку.
— Других у нас нет, — терпеливо ответила она. — Заодно подними немного «Бейбишама», раз уж ты туда идешь.
— Грушевого сидра? На кой черт он сегодня нужен?
— Завтра пригодится. Сам знаешь, сколько теперь народа набивается в дневное время.
— Да уж, все отовариваются заранее — вечером‑то ничего не купишь.
— И правильно делают, иначе мы с тобой разорились бы. Поторапливайся, а то твои приятели разорутся, что так долго нет пива.
— Они вовсе не мои приятели..
— Не считай меня за дурочку. Ты все время возле них вертишься.
— Просто я согласен с тем, что они говорят. Сама видишь, сколько развелось черномазых. Больше, чем нас.
— Ладно уж, спускайся. Иногда ты рассуждаешь как большой ребенок.
Алекс неуклюже полез вниз.
— Попомни мои слова, они еще и сюда повадятся ходить выпивать. — Его большая круглая голова скрылась в подполе.
— Хайль Гитлер! — сухо бросила Шейла и пыхнула сигаретой. После чего с покорным вздохом продолжила наводить блеск на кружки.
Внизу Алекс осветил фонариком грязный, провонявший пивом подвал. Скоро луч наткнулся на свисающую с низкого потолка лампочку без абажура. «Завтра надо будет проверить, сколько осталось товара, — подумал он, ступая по пыльному каменному полу. — Все кончается... о, черт!» Алекс вступил в лужу прокисшего пива и быстро отдернул ногу, стряхивая капли с башмака. Посветил вниз и увидел свое отражение в тонком слое разлитого пива. Пол подвала до середины шел под уклон, чтобы пролитое пиво стекало в центральный желоб, а затем в канализацию. Он провел лучом фонаря вдоль желоба и увидел какие‑то тряпки, которые вызвали закупорку.
— Падди, безмозглый ублюдок! — процедил он, имея в виду своего дневного бармена. В обязанности этого маленького ирландца входило каждое утро поднимать в бар напитки из подвала, используя для этого специальный лифт. Наверное, он и уронил в желоб тряпку или еще какую‑нибудь дрянь. — Олух ирландский, — пробормотал он, отшвыривая носком промокший хлам. Черт, как трудно стало найти честных работников. Алекс осветил фонарем остро пахнущую смесь различных сортов пива, бурлившую в накрытой решеткой канавке. Хорошо еще, что канавка не забилась. Чего Алекс совершенно не выносил, так это прочищать канализацию. Все это дерьмо и помои. Но канализация должна быть в исправности, иначе в подвале за одну неделю наберется по колено пива, а вонь будет, как на пивоварне. Рассыльные не подкладывают дерн. Кидают ящики как попало. Ему показалось, что от светлого кружка, отбрасываемого лучом фонаря, что‑то отпрыгнуло.
— Только не говорите, что у нас завелись крысы, — произнес он вслух.
Алекс обшарил фонарем весь пол, но ничего не обнаружил.
Решив, что это ему просто почудилось, он подошел к лампе. Никаких звуков вроде бы не слышалось. Лампа висела прямо над стоком, и владелец паба потянулся к ней, широко расставив ноги по сторонам канавки.
— Ой! — вскрикнул Алекс, дотронувшись до горячего стекла. Должно быть, лампа перегорела совсем недавно. Он отдернул руку и уронил фонарик. — Черт побери! — Фонарик разбился и потух. Немного света проникало в подвал из открытого люка, но там, где он стоял, было совершенно темно. Алекс полез в карман за носовым платком. Другой карман оттопыривала запасная лампочка. Он начал выкручивать перегоревшую, обернув ее платком, чтобы не обжечься.
Мрак его не беспокоил, поскольку он никогда не боялся темноты, даже в детстве. Но неприятное покалывание в затылке подсказывало ему, что в погребе что‑то неладно.
Шейла налегла на стойку и задумчиво уставилась на закрытую дверь. Изо рта у нее торчала очередная сигарета, а полные груди, словно мешки с зерном, уютно устроились на гладкой деревянной поверхности. Она не представляла, сколько еще таких вечеров способна вынести. Наряжаться, глотать стимулирующие пилюли, необходимые для того, чтобы целый вечер кокетничать или выражать сочувствие — в зависимости от настроения каждого клиента, быть со всеми приветливой, но в то же время строгой с теми, кто позволяет себе вольности. В каком‑то смысле это похоже на шоу‑бизнес, только вот в последнее время нет никакого бизнеса. Скоро от этого газа — или что там скрывается за этой чертовщиной, — конечно, избавятся. Иначе город погибнет. Тем не менее ей следовало быть благодарной за небольшой доход, который она имела от вечерней торговли в задней комнате, при всем ее отвращении к взглядам собиравшихся там людей. Она дала себя уговорить разрешить эти сборища только потому, что они заплатили за месяц вперед. Алекс — такой же, как они, хотя и не желает этого признавать. За эту ночь им, разумеется, придется заплатить отдельно; уйти до утра нет никакой возможности. Если они сунутся ночью на улицу, их сразу арестуют. Где же Алекс? Что‑то он задерживается. Кто это на днях выступал по телевизору? Какой‑то кардинал или епископ? Сказал, чтобы они молились. Вот потеха! Она представила, как Алекс становится на колени и молится. Под дулом пистолета разве что. И о чем же они должны молиться, интересно? Что толку в молитвах, если это, как утверждает Алекс, — нервный газ? Кому надо молиться, так это ученым. Это они заварили кашу. Пусть теперь и расхлебывают. А молитвы ни к чему.
— Шейла...
Она обернулась. Что это?
— Шейла.
Она вздохнула и поплелась к открытому люку.
— Чего тебе, Алекс? Долго ты еще собираешься возиться, чтобы поднять несчастный ящик пива и «Бейбишама»?
Она прищурилась, всматриваясь в темноту.
— Ты что, до сих пор не вставил лампу? — раздраженно спросила она.
— Шейла, иди сюда.
— Где ты, Алекс? Я тебя не вижу.
— Спускайся.
— Что? Спуститься? Нет уж, Алекс, уволь.
— Прошу тебя, Шейла.
— На что ты намекаешь, Алекс? Я не в настроении.
— Давай‑давай, Шейла. Я тебе кое‑что покажу.
Жена владельца паба фыркнула:
— Потом покажешь, в постели.
— Нет, Шейла, сейчас. Спускайся.
Голос Алекса звучал на удивление настойчиво.
— Это опасно, Алекс. Я могу упасть.
— Не упадешь. Я тебе помогу. Спускайся.
«О Господи, — подумала Шейла. — И я это делаю безвозмездно».
— Ладно, Алекс, — крикнула она, хихикнув. — Надеюсь, это меня не разочарует.
Крепко ухватившись за края люка, она осторожно поставила ногу на перекладину железной лесенки. Иногда она представляла, как Алекс оступается и проваливается, цепляясь за воздух. Получилось бы очень смешно, в этом ему не откажешь.
— Алекс! Алекс, где ты? — Она спустилась до половины и осмотрелась, стараясь разглядеть что‑нибудь во мраке. — Если ты не прекратишь играть в прятки, я сейчас же поднимусь.
— Я здесь, Шейла, жду тебя.
— Ну и чего же ты хочешь? — Шейле эта игра совсем не нравилась. В подвале воняло старым пивом и еще чем‑то. Чем? Странный запах. Вдобавок тут было темно и холодно. — Я поднимаюсь, Алекс. Ты ведешь себя как идиот, в полном смысле.
Она ждала ответа, но Алекс молчал.
Шейла спустилась еще на две ступеньки и остановилась.
— Все. Больше не сделаю ни шагу, если ты не покажешься.
Алекс помалкивал. Но Шейла слышала его дыхание. Внезапно ей стало не по себе.
— Пока, Алекс. — Она начала подниматься.
В темноте неясно проступил громадный силуэт Алекса. Он держал что‑то над головой. Шейла обернулась в то самое мгновение, когда деревянный молоток, с помощью которого открывают бочонки с пивом, начал падать. Она не успела ни закричать, ни удивиться.
Она упала на пол и лежала неподвижно, но тяжелый молоток снова и снова опускался на ее голову, пока в темный зловонный желоб в центре подвала не потекла ее кровь.
Через несколько минут из люка с удовлетворенной ухмылкой показался Алекс. Он протиснул свое массивное тело в отверстие, так и не выпустив из рук окровавленный молоток. Дотянувшись до стойки, он встал на ноги. Затем подошел к распределительному щиту нижнего этажа и по очереди выключил все лампы, погрузив во тьму оба зала и задние комнаты. Стараясь не упасть в яму, черневшую даже во тьме, вернулся к стойке. Возбужденные голоса, долетавшие из задней комнаты, служили хорошим ориентиром, хотя в этом не было необходимости — он знал паб как свои пять пальцев. Алекс хотел поскорее вернуться на собрание. Они будут рады его увидеть. Им понравится то, что он принесет с собой.
Прежде чем повернуть налево, он несколько долгих секунд смотрел направо, внимательно изучая дорогу. Никого. Ни полиции, ни армейских патрульных машин. Сейчас или никогда. Он побежал, направляясь в сторону большого парка. Туда, где парк был пуст. И темен.
Он бежал тяжело и неуклюже, словно под его короткими ногами расстилалась не твердая и гладкая поверхность дороги, а булыжная мостовая. Когда пару лет назад, в период повального увлечения бегом трусцой, его коллеги по палате общин тоже загорелись этой идеей, он невольно усомнился в их нормальности. Движение со скоростью, превышающей скорость быстрой ходьбы, несомненно вредит здоровью. Неудивительно, что некоторые из них вскоре свалились от инфаркта. Он вспомнил, как однажды все члены, парламента получили брошюры, призывающие посещать гимнастический зал. Там было сказано, что если они будут следить за здоровьем, то приобретут энергию, необходимую для того, чтобы как можно лучше служить своим избирателям. Прекрасно, только его жизненная энергия зависела не от состояния организма, а от сознания. Если уж на то пошло, каждую такую брошюру следовало бы снабдить грифом «Опасно для здоровья». Едва ли можно успешно служить своим избирателям из деревянного ящика, зарытого в землю на глубину шести футов. И если его сердцу суждено отказать, то он бы предпочел, чтобы это произошло от чрезмерных требований какой‑нибудь славной шлюхи, чем от беготни по парку в парусиновых туфлях. Перед входом он остановился и отдышался, с шумом заглатывая воздух. За оградой лежала бескрайняя тьма, и он испугался, но все же заставил себя войти. Ночь поглотила его, словно он никогда и не существовал.
Благополучно проникнув в святилище тьмы, он упал на траву, не обращая внимания на сырость, и напряг все силы, чтобы побыстрее восстановить нормальное дыхание. Вдали сияли городские огни, но их свет не достигал окраины парка. Он находился в районе Кенсингтонского сада, рассчитав, что ему лучше держаться подальше от раскинувшегося на другом берегу серпантина Гайд‑парка, где действовал полицейский пост. Он затруднился бы объяснить, почему оказался именно здесь. Даже шестнадцатилетний стаж члена парламента от лейбористской партии не помешал бы его немедленному аресту. Каждому члену парламента, выполняющему задание правительства, с наступлением темноты полагался полицейский эскорт, в противном случае они должны были сидеть дома, как все рядовые граждане. Из‑за этих ограничений в палате общин каждый день разыгрывалась буря, но премьер‑министр и министр внутренних дел были неумолимы. Все желающие уехать из столицы, пока сохраняется чрезвычайное положение, не встречали никаких препятствий, но оставшиеся подпадали под действие правительственного постановления. До тех пор, пока не будет найдено решение этой безумной проблемы, условия жизни в Лондоне будут оставаться суровыми. Плевать на решение, кричат с обеих сторон «заднескамеечники», в чем состоит сама проблема? Что же все‑таки происходит каждую ночь? Почему до сих пор нет никакого официального заявления? Общественность вправе это знать. Члены парламента вправе это знать! Когда им сказали, что это некая бесплотная темная субстанция, оказывающая загадочное воздействие на человеческий мозг и, насколько представлялось возможным судить, не имеющая никакой определенной формы, они удивились и отказались этому верить. Это был не газ и не какое‑то иное отравляющее вещество. Вскрытие мозга жертв, пораженных этой чертовщиной или покончивших с собой под ее воздействием, ничего не прояснило. Никто не знал, почему люди, слоняющиеся днем по улицам, становятся податливыми, как воск, и не выходят из состояния, похожего на транс. Как и следовало ожидать, всякие попытки отнести это явление к разряду сверхъестественных решительно пресекались.
Он встал и смахнул с коленей росу. Постепенно его глаза привыкли к темноте, и до него дошло, что участок, на котором он оказался, значительно светлее, чем кромешная тьма впереди. Он побрел туда, страстно желая окунуться во тьму с головой. Эти кретины совершенно не понимают ее смысла! Это же новая реальность — впрочем, нет, не новая: она стара, как мир. Эта сила существовала еще до появления человека — темная сила, в союз с которой человек вступил с самого начала. И теперь она обитает в человеке. Она всегда была там, во Тьме, где скрывается зло, где гнездятся постыдные инстинкты, во Тьме, которая призывает человека отдаться ей целиком. Наконец ее час пробил.
Он замер. Впереди что‑то мелькнуло. Но ни звука. Ни движения. Должно быть, показалось.
Тьма обратилась к нему; Тьма диктовала, что ему надо делать. Политическая власть — ничто по сравнению с той властью, которая была ему предложена. Это дьявольски трудный шаг, зато наградой станет вечность. Отныне сомнения отброшены. Он сделал выбор.
Луна скрылась за облаками, и он почти ничего не видел. Из отеля, выходившего на Парковую аллею, виднелись огоньки, но они были далеко и не имели никакого отношения к черной пустоте, в которой он оказался. Но Тьма ли это? Это действительно та сила, которую он искал? Так пусть же это произойдет! Поглоти меня, прими... Внезапно он наткнулся на человека, сидевшего на траве. Политик грузно упал навзничь.
— Кто здесь? — ворчливо спросил он, несколько оправившись от удивления.
В ответ раздалось какое‑то бормотание, смысла которого он не разобрал. Он прищурился, стараясь рассмотреть человека получше.
— Кто здесь? — повторил он, осмелев. — Отвечайте! — Он говорил шепотом, но довольно грубо.
Он осторожно подполз ближе.
— Ну‑ка, отвечайте. Что вы здесь делаете?
— Жду, — последовал неохотный ответ. Голос был мужской.
Политик растерялся. В глубине души он почему‑то считал, что ответа не будет.
— Что вы хотите этим сказать? Чего вы ждете?
— Жду, как и все остальные.
— Остальные? — Политик осмотрелся по сторонам и внезапно понял, что темные очертания, которые он принял за кусты, на самом деле были человеческими фигурами; кто‑то сидел на земле, кто‑то стоял. Все молчали. Он схватил человека за плечи.
— Они... вы... вы знаете про Тьму?
Человек отстранился.
— Пошел вон, — спокойно сказал он. — Оставь меня в покое.
Некоторое время политик не сводил с него глаз, но так и не разглядел в темноте лица. Наконец он отполз в сторону и нашел свободное место. Он долго не мог прийти в себя, но потом окончательно смирился. Это означало, что он — не единственный; другие тоже будут избраны. Один раз, когда из‑за облаков на несколько секунд вынырнул месяц, ему удалось осмотреться и увидеть, сколько людей пребывает в ожидании вместе с ним. Не меньше сотни. А то и все сто пятьдесят. Почему же они не разговаривают? Он догадывался, что, как и он сам, они слишком полны предстоящим событием и открываются для приятия Тьмы. Что они жаждут и призывают ее к себе. Тучи заволокли луну, и он опять остался в одиночестве, ожидая пришествия Тьмы.
Когда над высотными зданиями на горизонте показались первые проблески зари, он поднялся с земли, чувствуя страшную усталость. Пальто намокло от росы, окоченевшее тело ныло. Остальные тоже вставали, двигаясь медленно и затрудненно, словно от продолжавшегося всю ночь ожидания их суставы заржавели. Их бледные невыспавшиеся лица ничего не выражали, но он знал, что все они испытывают горькое разочарование. Они расходились поодиночке, и под ногами у них клубился утренний туман.
Он чуть не расплакался от досады и пригрозил кулаком исчезающим теням. Затем поплелся домой.

Глава 25

Потягивая виски, Бишоп закурил сигарету — третью за то время, что сидел в баре. Посмотрел на часы. Конференция продолжалась уже более трех часов, но когда он полчаса назад вышел из зала, до каких‑либо выводов было еще далеко. Удивительно, если при таком количестве участников вообще удастся прийти к какому‑нибудь соглашению. Сочетание ученых и парапсихологов, наряду с правительственными чиновниками, тщетно пытающимися примирить разногласия между обеими фракциями, едва ли способствовало созданию оптимальной рабочей атмосферы. Представитель какого‑то американского исследовательского общества изложил теорию коллективного бессознательного Юнга: «Подобно тому, как анатомические особенности человеческого организма обнаруживают сходство независимо от расовых различий, психическая сфера также покоится на некоем едином субстрате, перекрывающем различия в культурных и сознательных напластованиях» — и высказал предположение, что коллективное бессознательное характеризуется скрытыми тенденциями к одинаковым реакциям, образу мышления и поведению, доставшимися человечеству в наследство в ходе психологического развития. Одни и те же инстинкты присущи всем народам и поколениям — не этим ли объясняется сходство самых разнообразных мифов и символов? А одним из наиболее распространенных человеческих влечений является влечение к злу. Ему возразили, что, несмотря на все злодеяния, стремление к добру было преобладающим на протяжении всей истории, и докладчик согласился с этим, но добавил, что, возможно, после многовекового насильственного подавления влечение к злу вырвалось из‑под контроля разума. И вот в конце концов оно материализовалось.
Бишоп, сидевший в последнем ряду просторной современной аудитории, с улыбкой наблюдал, как озадаченно переглядывались комиссар полиции и начальник генерального штаба. Не будь у них официальных данных и свидетельств очевидцев о необъяснимых широкомасштабных беспорядках, каждую ночь повторяющихся в столице, они бы в два счета прекратили эти заумные дискуссии. Тем не менее, когда представитель делегации Института возможностей человека заявил, что эта вспышка безумия знаменует окончательный прорыв к истинному душевному здоровью, они позеленели от ярости. Сам министр внутренних дел сделал строгое предупреждение докладчику, разглагольствовавшему о том, что норма не обязательно такова, как ее понимает общество, и что состояние отчуждения, пребывание в полусне или забытьи, а также полное умопомешательство — это и есть естественное состояние человека. Все мужчины и женщины, подвергшиеся воздействию этой силы, пребывают в состоянии измененного сознания, похожем на транс, в состоянии просветления. Они выполняют миссию, которую так называемые нормальные люди, в том числе и все присутствующие в зале, еще не поняли и не оценили. Министр внутренних дел предупредил докладчика и его единомышленников, что, если они будут упорствовать в проталкивании подобных неплодотворных и откровенно нелепых воззрений, их удалят из аудитории. В стране чрезвычайное положение, и хотя в этой ситуации важно принять во внимание каждое мнение, легкомысленные спекуляции недопустимы.
Когда дискуссия приобрела преимущественно научно‑медицинское направление, министр внутренних дел и другие представители власти испытали заметное облегчение, но заявление именитого нейрохирурга, сидевшего в первом ряду, принесло им разочарование. Он сообщил об операциях по вскрытию черепа, проведенных совместно со специальной бригадой хирургов на некоторых лондонских жертвах, как умерших, так и живых, в целях выявления патологических изменений мозга. Результаты оказались отрицательными: ни воспаления мембран или нервов, ни повреждения тканей, ни закупорки в системе циркуляции спинномозговой жидкости, ни бактериальной инфекции, ни тромбов, ни ухудшения кровоснабжения мозга не обнаружено. Хирург продолжил перечисление вероятных нарушений, упомянув химическую недостаточность, которая могла бы привести к сбою нормальной функции мозга, и заверил всех присутствующих, что ее признаков тоже не обнаружено. Провели и другие испытания — не столько в надежде на успех, сколько от отчаяния, — но и они не принесли никаких положительных результатов. Недостатка ферментов в организме жертв не было — в противном случае обнаружилась бы повышенная концентрация аминокислот в крови, в частности фениламина. Не наблюдалось никакого внезапного дисбаланса хромосом в клетках. Наиболее тщательному обследованию подверглась центральная область мозга, особенно участки, сгруппированные вокруг насыщенных кровью полостей, именуемых желудочками. Один из этих участков, гипоталамус, регулирует голод, жажду, температуру, сексуальное влечение и агрессивность, но внимательное изучение скопления нервных образований, образующих лимбическую систему, — перегородки, поясной извилины, амигдалы и гиппокампа, которые считаются ответственными за такие эмоциональные реакции, как страх и агрессивность, — не обнаружило ничего необычного. Настолько, разумеется, насколько они способны судить; хотя наука значительно продвинулась вперед, мозг по‑прежнему остается загадкой.
Участники конференции, многие из которых не поняли ни слова из перенасыщенного медицинскими терминами выступления знаменитого врача, недовольно зашумели. Озабоченный тем, чтобы за отведенное на конференцию время прозвучало как можно больше выступлений, министр внутренних дел попросил высказать свою точку зрения известного психиатра, сидевшего рядом с нейрохирургом. Громким, но в то же время странно‑умиротворяющим голосом он коротко и ясно охарактеризовал два основных душевных расстройства у людей с нарушениями эмоциональной сферы. При маниакально‑депрессивном психозе настроение пациента переходит от состояния тупой подавленности к одержимости, что объясняет впадание жертв в своеобразный транс в дневное время и неудержимую потребность в насилии и разрушении по ночам. Однако лечение такими препаратами, как литий, на этих людей совершенно не действует. Что касается шизофрении — второго основного душевного заболевания, — то она, как правило, поражает лиц с наследственными нарушениями обмена веществ. Ее симптомами являются иррациональный образ мышления, неадекватные эмоции и нарушение коммуникативной функции, каждый из которых наблюдается у жертв недавних событий. Фенотиазины, которые применяют в качестве транквилизаторов, а также другие препараты, например флюфеназин, не производят на этих людей никакого лечебного воздействия. Шоковую терапию на них еще не испробовали, но психиатр выразил сомнение относительно эффективности этого метода. Единственное, что может привести к успеху, — это лоботомия, но он отметил, что при таком количестве жертв этот метод непрактичен.
Психиатр в упор посмотрел на министра внутренних дел и его спешно назначенного «чрезвычайного» советника, сидевших за длинным полированным столом на небольшом возвышении, и замолчал, пока министр наконец не понял, что больше ему добавить нечего. После этого встал представитель организации, именуемой «Спасательная группа братства духовных границ», и сообщил, что наблюдающиеся в Лондоне явления представляют собой не что иное, как крупное скопление существ, не знающих, что они мертвы и навязывающих живым свое заблуждение. Разрушительные акты насилия, совершенные одержимыми, вызваны тем, что заблудшие духи испугались. "Он попросил, чтобы медиумам позволили указать путь измученным духам и помочь им сбросить земные узы.
Бишоп решил, что в работе конференции наступил такой момент, когда ему не мешало бы выпить.
Стараясь никого не обеспокоить, он выбрался из зала и прорвался сквозь толпу журналистов, собравшихся у дверей. Бар отеля был пуст, и скучающий бармен явно обрадовался, что кто‑то составит ему компанию. У Бишопа, однако, не было настроения вступать в разговоры. Первый стакан виски он проглотил залпом и, задумавшись, сидел над вторым.
Конференция проводилась в отеле при бирмингемском выставочном центре, представлявшем собой огромный комплекс павильонов и конференц‑залов. Комплекс располагался в нескольких милях от города, и туда было легко добраться по автостраде М‑1. Власти сочли, что проводить эту встречу в Лондоне слишком рискованно, поскольку ситуация в столице по‑прежнему оставалась непредсказуемой. Высказывали опасения, что многие организации, получившие приглашение принять участие в дискуссии, могут отклонить это предложение, если встреча состоится в опасной зоне. Во всяком случае, начальник генерального штаба заявил: «Ни один полководец не проводит военный совет на поле битвы!» Когда Бишоп, Джейкоб Кьюлек, Джессика и Эдит Метлок прибыли сюда рано утром, в вестибюле отеля уже толпились оживленно переговаривающиеся группы ученых, медиков и парапсихологов. Снаружи собралась еще более многочисленная толпа журналистов, которые, как и участники конференции, съехались со всех концов света. У Бишопа мелькнула мысль, что правительство, возможно, устроило эту конференцию для отвода глаз, чтобы только продемонстрировать, что оно не бездействует, или же от отчаяния, поскольку не видело никакого решения этой проблемы. Вероятно, по обеим причинам, решил он в конце концов.
Джейкоб Кьюлек стал советником специального рабочего комитета, созданного для борьбы с кризисом, а его институт превратился чуть ли не в филиал государственной службы. Подобно тому, как Уинстон Черчилль ввел во время войны оккультистское бюро в секретную разведывательную службу, министр внутренних дел привлек под свое крыло похожую, как он считал, уже сложившуюся организацию. Правительство не было уверено, что имеет дело со сверхъестественным феноменом, но, поскольку иного ответа пока не существовало, оно не исключало такую возможность. Отсюда и эта конференция, с представителями самых разнообразных групп специалистов. В данный момент бедствие, обрушившееся на Лондон, удается сдерживать, но город слишком географически разбросан, чтобы эффективно контролировать его длительное время. Беспорядки возникали каждую ночь, и каждое утро на улицах появлялись новые жертвы. Все выходы из канализации охранялись.
Оставалось только гадать, как долго полиция и войска смогут удерживать контроль над ситуацией; ночь уже начинала захватывать первые утренние часы. И сколько еще жертв, попавших под воздействие или зараженных Тьмой — точный термин все еще не нашли, — можно будет удержать взаперти? Эта проблема тоже приближалась к критической точке. Отъезд жителей из Лондона был пока незначительным, зато новым поводом для беспокойства стал внезапный наплыв приезжих. С какой стати посторонние стекаются в город, где каждую ночь улицы становятся смертельно опасными? И почему участились умышленные поломки распределителей уличного освещения? Складывалось впечатление, что кое‑кому на руку странное явление, ставшее известным под названием «Тьма»...
Бишоп сидел в баре, раздумывая над тем, что не поддавалось осмыслению. Можно ли разрешить кризис, с которым все они столкнулись, научными методами? Или причина этого кризиса кроется в сверхъестественном, и его можно разрешить только парапсихологическими средствами? Он чувствовал, что очень скоро все поймут, что между этими двумя подходами существует несомненная связь.
Бишоп осушил следующий стакан и дал знать бармену, что хочет повторить.
— Пожалуй, я бы тоже не отказалась, — послышалось у него за спиной.
Он обернулся и увидел Джессику. Она уселась за стойку рядом, и Бишоп заказал ей виски.
— Я видела, как вы выходили из зала, — сказала она. — И подумала, хорошо ли вы себя чувствуете.
Он кивнул.
— Я просто устал. Похоже, эта дискуссия ни к чему не приведет. Слишком много участников.
— Считается, что необходимо выслушать как можно больше точек зрения.
— Некоторые из них довольно нелепы, вы не находите? — Бишоп передал Джессике виски. — Воды? — спросил он.
Она отрицательно покачала головой и пригубила виски.
— Фанатиков здесь хватает, согласна, но есть и весьма авторитетные специалисты, зарекомендовавшие себя в различных областях парапсихологических исследований.
— Но будет ли от этого польза? Как, черт возьми, можно победить то, что лишено материальной формы?
— Представление о том, что бактерии — это живые организмы, возникло не так давно. А раньше все считали, что бубонная чума — это происки дьявола.
— По‑моему, вы думаете, что так оно и есть.
— В каком‑то смысле да. Все дело в ошибочном словоупотреблении. Многие представляют дьявола в виде какого‑то чудища с рогами и длинным хвостом, которое время от времени вылезает из преисподней, чтобы сеять смуту и разрушение. И церковь ничего не делает, чтобы опровергнуть это представление!
— За всем этим, по‑вашему, тоже скрывается дьявол?
— Как я уже сказала, мы неверно употребляем понятия. Дьявол внутри нас, Крис. Как и Бог.
Бишоп устало вздохнул.
— Каждый из нас — Бог, и каждый из нас — Дьявол? — скептически улыбнувшись, спросил он.
— В каждом из нас живет стремление к добру и стремление к злу. Бог и Дьявол — это всего лишь символические обозначения некой абстракции.
— И эта абстракция, как вы полагаете, и есть основная причина всего хорошего и дурного, происходящего в мире?
— Эта абстракция очень быстро обретает реальность.
— Потому что Прижляк нашел способ управлять ею?
— Он не был первым.
Бишоп посмотрел на нее с удивлением:
— Но ничего подобного никогда не случалось.
— Как знать? Почитайте Библию, Крис, она изобилует указаниями на это.
— Но почему только сила зла? Почему никто не использовал силу добра?
— Использовали, и многие. Иисус Христос, например.
Бишоп улыбнулся:
— Вы хотите сказать, что все его чудеса осуществились благодаря силе, которой он умел управлять?
— Чудеса происходят гораздо чаще, чем вы думаете. Возможно, Христос был человеком, который понял механизм использования этой силы.
— Не означает ли это, что Прижляк — антихрист? Я имею в виду то, что он дошел до противоположной крайности.
Джессика оставила без внимания насмешку, прозвучавшую в его вопросе.
— Антихристов тоже было много.
Принятое натощак виски слегка ударило в голову, но Бишоп, заметив искренность в глазах Джессики, заставил себя воздержаться от иронии.
— Послушайте, Джессика, если, как вы утверждаете, чудеса — это распространенное явление, то почему никто не использует другой источник таким же образом, как это делает Прижляк?
— Потому что мы еще только учимся. Мы еще не постигли этого. Если эта сила и применяется, то бессознательно. Когда мы учились ходить, разве мы об этом думали? Или осознание пришло позднее? Как только мы убедились, что мы научились ходить, мы получили возможность учиться другим вещам. Бегать, ездить верхом, пользоваться инструментами, создавать машины. Это постепенный процесс, Крис, и ускорить его может только наше сознательное отношение.
Бишоп и сам не понимал, почему он не хочет согласиться с этим доводом, тем более что он не противоречил его собственным размышлениям о сверхъестественном. Оттого, вероятно, что этот ответ казался слишком простым и очевидным; впрочем, кто сказал, что ответ непременно должен быть сложным? Все исходит только от человека, никакие внешние силы здесь не участвуют. Как только обнаруживается каждый отдельный источник, они объединяются и увеличивают свою совокупную силу. По‑видимому, Тьма действительно воздействует на тех, кто в большей или меньшей степени психически неустойчив, будь то преступники, умалишенные или — он крепче сжал стакан — те, кто носит зло в своем сознании. Большинство случаев, о которых он слышал за последние недели, касались людей, затаивших на остальных какую‑то обиду или неприязнь. Похоже, что внешнее безумие пробудило их ожесточенность. Если Тьма способна безошибочно находить зло и вторгаться в души, пробуждая в них эту силу, и сливаться с ней, подкрепляя этим свою мощь, подобно гигантскому ненасытному живому организму, то как можно положить этому конец? Что, если, став сильнее, она окажется в состоянии подавить в душе каждого человека противостоящую ей силу добра, отыскивая и используя скрывающееся в каждой душе зло? Не потому ли эта сила не получила развития в прошлом, что в каждом человеке происходила непримиримая борьба, и только исключительные люди были по‑настоящему добродетельны или по‑настоящему порочны, чтобы покорить эту силу? А что происходит с этой сущностью после смерти? Либо она тоже умирает, либо переходит... во что? Бишоп понял, что ответ Джессики отнюдь не прост.
— Крис, что с вами? Вы страшно побледнели.
Джессика накрыла ладонью его руку, и Бишоп почувствовал, что сжимает стакан так сильно, что сейчас его раздавит. Он поставил виски на стойку, но Джессика не убрала руки.
Он глубоко вздохнул:
— Кажется, меня это проняло. Она не поняла.
— Вам пришлось столько пережить. Больше, чем любому из нас.
Он покачал головой:
— Я не об этом, Джессика. Конечно, смерть Линн — это нечто такое, чего я никогда не преодолею, но я знаю, что рано или поздно примирюсь с ней, как примирился со смертью Люси. Боль останется навсегда, но я научусь ее обуздывать. Нет, сейчас меня поразило ваше истолкование Тьмы. Как я понимаю, Джейкоб разделяет вашу точку зрения?
— Это его точка зрения. И я с ним согласна.
— Тогда у нас нет способа ее победить. Она ответила после некоторого раздумья:
— Какой‑то способ обязательно существует.
Бишоп перевернул ладонь и легонько сжал руку Джессики. Но ничего не ответил ей.
Он сидел в своем номере в неудобном кресле перед широким окном и думал о том, что произошло за это время в Лондоне. Негромкий стук в дверь прервал его размышления. Он бросил взгляд на часы — было пол‑одиннадцатого. Стук повторился. Раздавив сигарету в пепельнице, стоявшей на подлокотнике, он встал и пошел открывать. Прежде чем повернуть ручку, помедлил — последнее время дурные предчувствия стали неотъемлемым атрибутом его повседневного существования. Голос Джессики рассеял его тревогу.
Он открыл дверь и встретился взглядом с незрячими глазами Джейкоба Кьюлека. Джессика стояла за спиной отца.
— Можно к вам, Крис? — спросил Кьюлек.
Бишоп посторонился, и Джессика провела отца в номер. Закрыв дверь, Бишоп повернулся к ним.
— К сожалению, у меня не нашлось возможности поговорить с вами в течение дня, — сказал Кьюлек. — Боюсь, что теперь моим временем распоряжаются другие.
— Разумеется. Я понимаю. Похоже, эти люди ждут от вас очень многого.
Слепец издал короткий смешок, но Бишоп заметил, как он изможден.
— С одной стороны, ученые и медики настроены скептически, тогда как парапсихологи, с другой, проявляют осторожность — они рассматривают это как возможность доказать все, что они проповедовали последние десятилетия. Слава Богу, что те из них, кто явно противоречит здравому смыслу, не удостаиваются внимания. Крупные авторитеты держатся где‑то посередине между обеими фракциями, естественно тяготея к более логичной, или, если хотите, более научной точке зрения. Я полагаю, что к нам обращаются за советом только потому, что ученые до сих пор не выдвинули никаких конкретных гипотез, не говоря уже о решениях. Вы позволите присесть, Крис? День был довольно утомительный.
— Прошу. — Бишоп повернул кресло, в котором он сидел перед их приходом, и Джессика подвела к нему отца. Присев на стул возле туалетного столика, она дружелюбно улыбнулась Бишопу. Он пристроился на краешке кровати и улыбнулся в ответ.
— Заказать кофе? — спросил он.
— Нет, спасибо. Впрочем, думаю, что рюмка коньяка успокоит мои ноющие кости, — сказал Кьюлек.
— А я с удовольствием выпью кофе, Крис.
Бишоп подошел к телефону и заказал два кофе и коньяк.
— Как Эдит? — спросил он, положив трубку.
— Утомлена и напугана, как и все мы. Наше небольшое собрание в узком кругу, куда входит и она, закончилось всего двадцать минут назад. Специальный комитет должен был обсудить все вопросы, затронутые сегодня на конференции, — действительно важные вопросы, разумеется.
— Кто решает, какие из них являются важными, а какие — нет?
— Можно сказать, что решающим критерием служит умеренность. Как вы знаете, министр внутренних дел — не сторонник крайностей.
— Насколько я знаю, он еще и не сторонник действий.
— Тогда вас удивит его решение.
— Неужели?
— Не скажу, что он полностью убежден, но дал согласие на... как бы это сказать? На небольшой эксперимент.
Бишоп с интересом подался вперед.
Кьюлек потер крылья носа и сильно надавил на глаза, чтобы умерить головную боль. Когда он снова открыл их, вид у него был опустошенный.
— Мы собираемся снова посетить «Бичвуд». Точнее, то, что от него осталось.
Бишоп был ошеломлен:
— Зачем? Какой в этом смысл? Вы же сами сказали, что от дома остались одни развалины.
Кьюлек терпеливо кивнул и положил руку с длинными тонкими пальцами на набалдашник трости.
— Это место было и остается в фокусе всех событий. Каждую ночь туда стекается все больше и больше несчастных жертв той силы, которую мы называем Тьмой. Некоторые там же и умирают, других находят наутро среди обломков в беспомощном состоянии. Должна существовать какая‑то причина их паломничества в «Бичвуд». Что‑то притягивает их туда.
— Но что изменится, если вы туда поедете? Мы же уже пытались, разве вы не помните?
— И кое‑что произошло, Крис, — сказала Джессика.
— Да. Чуть не убили Джейкоба.
— И у вас было видение, — тихо подсказал слепец.
— Вы увидели, что произошло в этом доме, — добавила Джессика. — Вы увидели, как умерли Прижляк и его последователи.
— Неужели вы не заметили, Крис, что этот дом окружен сильными вибрациями? И даже после того, как он превратился в руины, его пронизывают те же самые энергии. — Кьюлек остановил на Бишопе пристальный незрячий взгляд.
— Но это опасно. Вы...
— На этот раз мы будем защищены. Участок будет охраняться войсками, у нас будут мощные прожекторы...
— Не собираетесь ли вы отправиться туда ночью?
— Именно ночью.
— Вы с ума сошли! Джессика, не позволяйте ему этого делать. Никакие военные тут не помогут.
Джессика твердо посмотрела Бишопу в глаза:
— Крис! Мы хотим, чтобы вы пошли с нами. Он покачал головой:
— Это глупо, Джессика. В этом нет смысла. И потом, что мы будем там делать?
— То единственное, что нам остается, — ответил Кьюлек. — Мы вступим в контакт с Тьмой. Мы попытаемся поговорить с Борисом Прижляком.
Осторожный стук в дверь оповестил о том, что кофе и коньяк доставлены.

Глава 26

От ослепительного света прожекторов на улице было светло, как днем. Все жители Уиллоу‑роуд были выселены из своих домов; впрочем, их осталось не так много — улица слишком привлекала внимание жертв Тьмы, чтобы местные жители могли тут чувствовать себя в безопасности. Вдоль обочины выстроились военные автомобили, а с обоих концов улицы были выставлены усиленно охраняемые заграждения. Установленные на двух грузовиках мощные прожекторы широкого охвата, приводимые в действие собственными генераторами, были повернуты в сторону пустыря, на котором когда‑то стоял «Бичвуд». Большую часть обломков убрали, чтобы разместить разнообразное оборудование: от аудио— и видеоаппаратуры до счетчиков Гейгера и других сложных устройств, которых Бишоп не только никогда не видел, но даже не знал названий. Дуговые лампы, подключенные к главной электросистеме района, были расставлены в стратегически важных пунктах вокруг участка. Все это являло собой довольно фантастическое зрелище, и Бишоп не мог побороть ощущение, что попал на съемочную площадку; колдовавшие над различными камерами военные только усиливали эту иллюзию. Неподалеку Джейкоб Кьюлек раздраженно спорил с заместителем министра внутренних дел по поводу количества оборудования и арматуры, которые, как утверждал Кьюлек, могут вызвать искажение энергетических структур в атмосфере и помешать намеченному ментальному контакту с Тьмой. Заместитель министра, щуплый, язвительный человечек по фамилии Сикльмор, с вызовом ответил, что они проводят не спиритический сеанс, а научный эксперимент и что он получил приказ собрать и зафиксировать все необходимые данные, обеспечивая безопасность всех гражданских лиц. Десятилетиями, добавил он, парапсихологи настаивали, чтобы ученые работали с ними в тесном сотрудничестве, поэтому теперь, когда это наконец произошло, Кьюлек не должен сетовать. Слепцу пришлось уступить — положение было слишком серьезным для мелочных пререканий. Увидев, что перепалка закончилась, Джессика облегченно вздохнула.
Бишоп лавировал между сновавшими по площадке техниками, полицейскими и военными, производившими впечатление чрезвычайно занятых людей, пока не увидел Эдит Метлок, которая одиноко сидела в парусиновом кресле посреди всей этой суеты.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
Она слабо улыбнулась:
— Немного нервничаю. Я не уверена, что это верный путь.
— Джейкоб считает, что это единственный путь.
— Вероятно, он прав, — покорно согласилась медиум.
— Нас защищает огромное количество вооруженных людей, — сказал Бишоп, чтобы успокоить ее.
— Вы не понимаете, Крис. Мне придется впустить эту... эту Тьму в свое сознание. Как если бы я позволила вселиться в себя злому духу, только в данном случае их будет сразу несколько сотен.
Он показал на двух мужчин, тихо переговаривавшихся неподалеку.
— С вами будут они.
— Это выдающиеся экстрасенсы, и работать с ними — большая честь для меня. Но наша совокупная сила — ничто по сравнению с накопившимися силами зла. Я уже теперь ощущаю их присутствие, и это меня пугает.
— Возможно, ничего не произойдет.
— В каком‑то смысле я надеюсь, что вы окажетесь правы. И все же, пока еще не поздно, этому надо положить конец.
Бишоп опустил голову и некоторое время молчал, внимательно изучая налипшую на ботинках грязь.
— Эдит, — произнес он наконец, — помните, как две сумасшедшие взяли нас в заложники у Джейкоба в доме? Перед тем как вошли вы, одна из них сказала, что Линн, моя жена, до сих пор «активна». Не могли бы вы объяснить, что она имела в виду?
Медиум сочувственно похлопала его по руке:
— Вероятно, она подразумевала, что дух вашей жены соединился со всеми теми, кем управляет Тьма.
— И она до сих пор является частью Тьмы?
— Этого я не могу сказать. Возможно. Не потому ли вы сегодня здесь?
Бишоп выпрямился.
— В последние дни мне пришлось признать немало такого, с чем я раньше не соглашался. Многое еще приводит меня в замешательство, но мысль о том, как они убили Линн... — Он с усилием сдержал свой гнев. — Если я могу что‑то сделать для уничтожения этой силы, я сделаю это. Джейкоб сказал, что не знает, кто именно вызвал тогда видение в «Бичвуде» — вы, я или мы оба. Полагаю, что я для него всего лишь ингредиент, который на всякий случай надо иметь под рукой. На них упала чья‑то тень. Это была Джессика.
— Почти все готово, Эдит. Отец хочет, чтобы вы и все остальные заняли свои места.
Бишоп помог медиуму подняться и не смог тут же не отметить, как изменился внешний вид Джессики.
Они подошли к Джейкобу Кьюлеку, беседовавшему с группой людей, среди которых были комиссар полиции, какой‑то моложавый майор и несколько известных Бишопу ученых и метафизиков. «Все это напоминает какой‑то дурацкий цирк», — мрачно подумал он.
Джессика дернула отца за рукав и что‑то сказала ему. Кьюлек кивнул и обратился к окружающим:
— Все, кто не принимает непосредственного участия в операции, должны покинуть площадку. Вы проследите за этим, комиссар? Минимальное количество охраны и техников. Условия для выполнения нашего замысла достаточно неблагоприятны, чтобы их ухудшать. Прожекторы придется выключить, майор.
— Боже милостивый, вы это серьезно?
— Боюсь, что да. Дуговые лампы тоже необходимо затемнить. Эдит?
— Я здесь, Джейкоб.
— Извините за эти ужасные условия, моя дорогая. Надеюсь, это не будет вас слишком отвлекать. Мистер Инрайт и мистер Шенкель, вы готовы?
Медиумы, которых привела Джессика, ответили утвердительно.
— Крис здесь? Крис, я хочу, чтобы вы сели рядом с Эдит. Занимайте, пожалуйста, места.
Бишоп удивился: он предполагал, что будет где‑то на втором плане. И еще больше испугался.
На расчищенной от обломков площадке полукругом стояло шесть кресел. Бишоп с неудовольствием заметил, что главная комната «Бичвуда» находилась когда‑то совсем рядом с этим местом. Отверстия в подвал накрыли необструганными досками. Он взглянул на часы — было начало одиннадцатого. Медиум по фамилии Шенкель устроился с краю, рядом с ним — Инрайт, затем Эдит Метлок, он сам, Джейкоб Кьюлек и Джессика, сидевшая чуть поодаль от группы за креслом отца.
— Прошу вас соблюдать полную тишину, — сказал Кьюлек вполголоса, но все, кто был на площадке, его услышали. — Прожекторы, майор. Нельзя ли их выключить прямо сейчас?
Прожекторы мигнули и погасли, а дуговые лампы затемнили при помощи реостатов. Площадка, которая только что была ярко освещена, погрузилась во мрак и сразу приобрела зловещий вид.
— Вспомните первый день, Крис, — сказал Кьюлек. — Тот день, когда вы впервые оказались в «Бичвуде». Вспомните, что вы увидели тогда.
Но Бишоп уже вспомнил.
Он знал, что ему надо делать. Они сказали.
Помещение электростанции походило внутри на гигантскую пещеру великана, сотрясавшуюся от оглушительного рева мощных печей и турбин. Он прошел по узкому коридору, с одной стороны которого грохотали чудовищно громадные, обшитые сталью турбины, а с другой возвышались котлы с топками, уходившими на тридцать футов вниз и почти касавшимися потолка, расположенного на высоте около ста футов. Каждая турбина ярко‑желтого цвета была снабжена приборами, позволяющими наблюдать за ее работой. Котлы, раскаляющиеся при сжигании тонны топлива до того, что к ним было опасно прикасаться, тоже были выкрашены, но в обманчиво холодный серый цвет. От котлов тянулись тщательно изолированные трубы, пар по которым под давлением пятнадцати сотен фунтов на квадратный дюйм приводил в движение турбинные лопатки.
Он прошел мимо техника, снимавшего показания приборов на топке одного из котлов, никак не отреагировав на приветственный взмах его руки. Техник нахмурился, озадаченный неопрятным видом своего коллеги, но быстро переключил внимание на приборы: в эти ночи нагрузки значительно увеличились из‑за распоряжения правительства включать в городе все лампы.
Человек направился к лестнице, ведущей на административные этажи. Туда, где находился коммутационный зал.
Два дня и две ночи он скрывался в своей полуподвальной квартире. Занавески в обеих его комнатах были плотно закрыты, и днем там царил полумрак, а ночью — кромешная тьма.
Это был невысокий плотный мужчина двадцати восьми лет, с лицом, испещренным угрями, которым давно пора было исчезнуть, и волосами, уже начавшими предательски покидать его череп. Он жил один, но не по собственной воле, а потому что никто — ни мужчины, ни женщины — не испытывал никакого желания жить с ним. Его презрение к роду человеческому всегда было слегка завуалировано, и это чувство он пестовал в себе с тех самых пор, как понял, что мир презирает его. Он думал, что окончание школы положит конец отношению к нему как к предмету насмешек со стороны незрелых умов, но, поступив в колледж, встретил и там все те же незрелые умы, хотя и повзрослевшие. К тому времени, когда он стал инженером‑химиком, эта душевная травма уже глубоко укоренилась. Его родители были еще живы, но он редко их навещал. Они никогда не оказывали ему настоящей поддержки. Обнаружив несколько раз, как он шпионит за своей стремительно развивающейся сестрой, они довольно быстро в нем разочаровались. И дали ему понять, что толстые очки, которые он вынужден был носить и которые делали его глаза похожими на черные пуговицы, плавающие в серебристых лужах, — это наказание от Бога. Значит, и прыщами Он наградил его за то, что он не мог перестать развратничать наедине с собой? И сделал его тело вонючим за то, что он ненавидел сестру, хотя и подсматривал за ней? А теперь Он заставил еще и выпадать его волосы, потому что он не может избавиться от грязных мыслей? Неужели все это сделал Он? Так надо забыть Его, найдутся другие Боги.
Он поднялся наверх, не встретив больше ни единой души. Для обслуживания генераторной станции требовалось чуть больше тридцати человек, и эта небольшая группа людей управляла энергией, которой пользовались миллионы. Право распоряжаться энергией, необходимой такому огромному количеству людей, и было тем, что привлекало его в этой работе в первую очередь. Существовало три способа лишить людей света и энергии, подававшихся с этой станции: во‑первых, можно было взорвать весь комплекс; во‑вторых, отключить по очереди все генераторы и турбины и прекратить подачу топлива; в‑третьих, можно было отключить все, кроме топок, с помощью аппаратуры дистанционного управления, расположенной в коммутационном зале. Поскольку он не имел доступа к взрывчатым веществам, о подрыве станции не могло идти и речи. Остановка всех агрегатов и перекрытие подачи топлива вручную займет слишком много времени, к тому же другие техники остановят его раньше, чем он управится с первой турбиной. Остается одно — отключить все. И станет темно. Темно, как ночью. Его глаза затуманились от удовольствия.
Коммутационный зал представлял собой огромную стеклянную коробку, заставленную стеллажами с приборами и телевизионными экранами, контролирующими процесс работы на всех участках электростанции. Последние несколько недель операторы проявляли особую бдительность, так как им подробно объяснили, чем грозит перебой в подаче электроэнергии в любой район, снабжаемый этой станцией. Никто, однако, не предусмотрел, что опасность может исходить из рядов их собственных сотрудников.
Дежурный оператор с удивлением посмотрел на вошедшего в зал человека и уже хотел было спросить, где он пропадал последние два дня, но пуля, выпущенная из «беретты», продырявила ему лоб. Остальные операторы были слишком потрясены, чтобы оперативно отреагировать, и он старательно перестрелял их всех, причем каждая пуля нашла свою цель с безошибочной небрежностью. Он сам удивился своей меткости, тем более что до этого никогда не держал в руках оружие, но хладнокровие, с которым он это сделал, ничуть его не удивило. Обращаться с пистолетом его научила какая‑то незнакомка — высокая дама, посетившая в тот день его полуподвальную квартиру, но не она вселила в него хладнокровие. Это сделала Тьма.
При виде неуклюже растянувшихся на полу коллег он захихикал и задержался на несколько секунд, чтобы полюбоваться, как дергаются в агонии их конечности. Не переставая облизывать губы, он перешагнул через мертвые тела к контрольной панели. И протянул дрожащую руку к первому выключателю.
Бишоп быстро заморгал. Неужели стало еще темнее? К горлу подкатился комок. Казалось, вокруг выросли четыре стены, сквозь прозрачные поверхности которых смутно вырисовывались фигуры остальных присутствующих на площадке. Постепенно стены сделались более вещественными. Слева появилось окно с задернутой занавеской. Другое окно — справа, чуть подальше. Движение теней, напоминающих легкую дымку.
Он сопротивлялся. Как только мог.
Эдит закрыла глаза и издавала какие‑то неясные приглушенные звуки. Ее голова медленно опускалась, пока подбородок не коснулся груди. Два других медиума наблюдали за ней, и Бишоп увидел, что они охвачены паникой. Шенкеля, сидевшего с краю, начала пробирать дрожь. Прежде чем его глаза совсем закрылись, у него затрепетали веки и закатились зрачки. Инрайт не заметил, что происходит с его коллегой, так как не спускал глаз с Эдит Метлок. Чья‑то рука сильно сжала запястье Бишопа, и, повернувшись, он увидел незрячие глаза Кьюлека, устремленные прямо на него.
— Крис, вы снова их видите? — шепотом спросил Кьюлек. — Я ощущаю присутствие чего‑то враждебного. Это они? Вы видите те же самые лица?
Бишоп был не в состоянии отвечать. Холод сковал его. Это произошло слишком внезапно: еще не успели погаснуть огни, а они уже появились. Как будто только и ждали этой минуты. Комната была вполне реальной, но фигуры, словно расплывчатые изображения, плавали перед ним, то попадая в фокус, то снова исчезая. Комната, кажется, стала меньше. В ушах стоял шум, чьи‑то голоса вдруг прорывались и так же внезапно пропадали, уступая место другим. Он оглянулся на Эдит и увидел, что изо рта у нее сочится что‑то черное и стекает по подбородку на грудь. Это могла быть кровь, но он знал, что это нечто другое. Протянул руку и дотронулся до этой черноты, но там ничего не оказалось — ее подбородок был сух, пальцы — чисты. Он убрал руку, и тут же изо рта снова закапало. Бишоп поднял глаза, и ему показалось, что комната еще уменьшилась. Шенкель внезапно свалился с кресла и неподвижно застыл на грубых досках, покрывающих расположенный снизу подвал. Никто не подошел ему помочь, поскольку всех предупредили — ни во что не вмешиваться, если только не произойдет что‑нибудь совершенно исключительное. Инрайт мельком взглянул на своего компаньона, но тут же забыл о нем. Эдит Метлок громко застонала, и теперь у нее изо рта вылетело что‑то темное, легкое, похожее на клуб дыма. Голоса, звучавшие в голове Бишопа, смеялись, и он увидел, что комната сжимается и сжимается, причем стены и потолок надвигаются прямо на него. Он понял, что неминуемо будет раздавлен, и попытался приподняться с кресла. Но его тело окаменело, а веки налились свинцовой тяжестью и плотно смежились. В каждом волоске на голове ощущалось покалывание, словно каждый превратился в ломкую сосульку.
К его руке прикоснулась чья‑то холодная рука и каким‑то образом согрела его руку. Это была Эдит. Другую его руку тоже кто‑то держал, и он знал, несмотря на холод, сковавший его голову, что это Джейкоб Кьюлек. В его тело возвращалось тепло, и одновременно он чувствовал, как из него уходило что‑то, угрожавшее ранее его подавить. Стены и потолок не были видны, но перед глазами все еще клубилась тьма, застилающая зрение.
Вопль, прозвучавший в тишине, вырвался из горла Инрайта, но голос был словно не его. Этот душераздирающий вой вообще не мог принадлежать живому существу. Медиум стоял, сжимая виски руками, и раскачивал головой, будто хотел что‑то с себя стряхнуть. Он дико озирался и наконец остановил свой взгляд на Бишопе.
Тусклые огни погасли, и все поглотила губительная тьма, но эти сверлящие глаза еще долго, стояли перед взором Бишопа.

Глава 27

Горло Бишопа сдавили чьи‑то руки, и, хотя перед ним был только бесформенный темный силуэт, он знал, что его пытается задушить Инрайт. Схватив запястье медиума, Бишоп инстинктивно собрался, опустил подбородок и напряг мускулы шеи, оказывая сопротивление усиливающемуся давлению. Но даже продолжая борьбу, Бишоп сознавал, что вокруг началось невероятное: раздавались крики, слышался топот бегущих ног, то там, то здесь, рядом, вспыхивали спички, ночную тьму прорезали длинные лучи фонарей.
От головокружения картина представлялась еще более хаотичной, и он понял, что если не избавится от удушающей хватки Инрайта, то скоро потеряет сознание; но давление продолжало нарастать, несмотря на все его усилия. И тогда Бишоп совершил единственно возможное в этой ситуаций. Отпустив сопротивляющиеся руки медиума, Бишоп схватил его за грудки и рванул на себя, крепко упираясь каблуками в деревянный настил. Кресло опасно накренилось, и оба упали. Голова Инрайта с треском стукнулась о доски, и он мгновенно обмяк. Бишоп успел выставить вперед руки, поэтому падение обошлось для него без особых последствий. Он оттолкнул от себя безжизненное тело и на несколько секунд закрыл глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте.
— Да включите же эти чертовы прожекторы! — услышал он чей‑то повелительный голос, и почти сразу широкая полоса света озарила половину площадки.
— И второй! — рявкнул тот же голос, и теперь Бишоп увидел, что команды выкрикивает майор.
Но на грузовике, где был установлен второй прожектор, что‑то случилось. Присмотревшись, Бишоп увидел, что там завязалась схватка, и вздрогнул, когда прогремел выстрел. К машине побежали солдаты с полуавтоматическими винтовками наперевес.
Внимание Бишопа привлекло какое‑то движение прямо перед ним. Эдит Метлок раскачивала головой и молотила руками по воздуху, пытаясь что‑то от себя отогнать. Шенкель, сгорбившись, стоял на коленях и закрывал лицо ладонями.
— Крис, помогите!
Джессика пыталась оттащить от своего отца человека, одетого в темно‑синюю форму полицейского. Бишопа озарила вдруг страшная догадка: Тьма проникла в сознание тех, кто был призван их защищать. Вскочив на ноги, он бросился к Джессике, но к ним на помощь уже торопился кто‑то другой. Полицейский стоял за спиной Кьюлека и пытался оттащить его назад, сомкнув на шее старика согнутую в локте руку, которую Джессика безуспешно силилась сбросить. Подоспевший к ним человек воткнул большие пальцы под подбородок нападавшего и, ввинчивая их, как штопор, вдавливал как можно глубже. Полицейский вскрикнул и отпустил Кьюлека, но едва обернулся — тут же получил сильнейший удар в нос и запрокинул голову. Еще один короткий удар ребром ладони по незащищенному горлу сбил его с ног.
Подбежав к ним, Бишоп сразу узнал в человеке, спасшем на этот раз Кьюлека, помощника инспектора Пека, Фрэнка Роупера.
— Проклятые овцы, — сказал Роупер, едва удостоив взглядом поверженного полицейского.
В эту минуту из общей сутолоки вынырнул сам Пек.
— Вы в порядке, сэр? — спросил он, помогая Кьюлеку подняться.
Опираясь на руку Джессики, слепец глубоко вздохнул.
— Я... я постепенно привыкаю к нападениям такого рода, — с трудом проговорил он, и на лице Пека мелькнуло одобрительное изумление.
— Пожалуй, вас надо увезти в безопасное место, — сказал он. — Знаете, прекратилось энергоснабжение половины Лондона. Теперь всякое может случиться. — Он повернулся к Бишопу: — Как вы? Перед тем как вырубилось электричество, я видел, что на вас налетел этот ублюдок. К сожалению, я немного опоздал.
— Все в порядке. Отчего же прекратилась его подача? Пек пожал плечами:
— Должно быть, перегрузка.
— Или саботаж.
— В данный момент это несущественно. Главное — вывезти всех вас в какое‑нибудь безопасное место.
— Эдит. Где Эдит? — внезапно вспомнил Кьюлек, цепляясь за Джессику. Бессильное отчаяние из‑за слепоты сковало его.
— Эдит здесь, отец. Она в состоянии транса, но, мне кажется, она пытается из него выйти.
— Немедленно отведи меня к ней.
— Я думаю, нам надо отсюда убираться, сэр, — вмешался Пек.
— Прежде всего спасите Эдит, — твердо потребовал Кьюлек. — Мы должны взять ее с собой.
Джессика подвела отца к медиуму, и Роупер с беспокойством взглянул на своего начальника.
— Не нравится мне все это, шеф, — сказал он. — Если прожектор выйдет из строя, нам не устоять.
— Идите к машинам, Фрэнк. Надо немедленно включить все фары. Где этот чертов комиссар? А майор? Ему давно уже следовало все организовать.
Но участившаяся стрельба свидетельствовала о том, что в подобных условиях наведение порядка будет делом непростым; когда же раздался звон стекла и погас единственный прожектор, все поняли, что это просто невозможно. Площадка погрузилась во мрак, прорезаемый только лучами карманных фонариков.
— К машинам, Фрэнк, быстро! Прикажите включить фары. — Кто‑то налетел в темноте на Пека, и он грубо оттолкнул человека в сторону и достал из кобуры револьвер «смит‑и‑вессон». — Бишоп! Вы где?
— Здесь. — Перед тем как погас последний прожектор, он не отставал от Кьюлека и Джессики и теперь оказался на полпути между ними и Пеком.
Безлунное небо было затянуто облаками, и детектив выругался про себя.
— И дернул же черт выбрать такую ночь! Вы видите Кьюлека? — Чтобы его голос был слышен во всеобщей неразберихе, ему приходилось кричать.
— Да, они совсем рядом... Боже! Холод!..
Пек тоже это почувствовал. Что‑то вроде внезапного озноба. На какое‑то мгновение его мысли сковал холод, проникший во все тайные уголки сознания.
— Бишоп! Что это?
— Не поддавайтесь, Пек. Гоните ее от себя!
— Но что это? — кричал Пек, прижимая руку к глазам.
— Это Тьма. Она прощупывает ваше сознание. Но вы в силах оказать ей сопротивление, Пек, вы должны только захотеть сделать это. — После первого парализующего приступа сознание Бишопа быстро прояснилось, и он понял, что Тьма посягает только на тех, кто позволяет на себя посягать. Как и мифический вампир, неспособный переступить через порог", если его не позовут, Тьма тоже как бы нуждалась в приглашении, чтобы овладеть человеком.
Бишоп схватил Пека за плечи и резко встряхнул.
— Гоните ее! — заорал он. — Если вы сумеете ее оттолкнуть, она вас не тронет!
Пек начал сползать на землю, и Бишоп отпустил его.
— Увезите... увезите их отсюда! — услышал он слова детектива.
Бишоп решил не терять времени: теперь и спасение Пека зависело только от него самого. Все чаще отсветы беспорядочных выстрелов выхватывали из тьмы застывшие картины смятения. Тьма сгущалась, но Бишоп постепенно привыкал к ней и уже начал более отчетливо различать отдельные фигуры. Он направился к Джессике и Кьюлеку, присевшим перед креслом, в котором продолжала корчиться Эдит.
— Джессика, — сказал он, опускаясь рядом с ней на колени, — мы должны немедленно ехать. Здесь оставаться опасно.
— Они ее мучают, Крис. Она не может выйти из транса.
Кьюлек легонько тряс медиума за плечи, снова и снова окликая по имени. Она содрогалась всем телом, ее начало тошнить, из ее груди вырывался сухой мучительный хрип. Потом она сползла с кресла, и рвота хлынула потоком изо рта. Бишоп ощутил на лице липкие теплые брызги, в нос ударило зловоние. Он вытер лицо рукавом, наклонился над медиумом, усадил ее. На некоторых машинах вспыхнули фары, и на площадке стало немного светлее. Эдит бессмысленно смотрела перед собой широко открытыми глазами и дрожала, но судороги прекратились.
Бишоп встал и попытался поднять медиума на ноги. Она не оказала сопротивления, и он с облегчением заметил, что Эдит способна стоять, только опираясь на него.
— Джейкоб, держитесь за Джессику. Уходим.
— Мы совершили ошибку, — быстро говорил Пек. — Мы не поняли, с каким безумием имеем дело. Недооценили могущества зла, окружающего нас.
— И это вы мне говорите. Идемте же! — Сам не зная почему, Бишоп вдруг разозлился, но был даже рад этому: каким‑то образом злость прибавляла ему сил.
Постоянно напоминая Джессике и Кьюлеку, чтобы не отставали, он кое‑как протащил Эдит через площадку и направился к светившимся на дороге фарам. Какой‑то солдат, внезапно выросший на пути, поднял винтовку и прицелился в голову Бишопа.
В свете фар ближайшей машины Бишоп видел только его темный силуэт, но намерения солдата не вызывали сомнений. Он вздрогнул от прогремевшего выстрела и увидел, что солдат начал медленно оседать.
— Вы всю ночь собираетесь здесь проторчать? — осведомился Пек, возникая из черноты, граничащей с яркой полосой, прочерченной фарами. Бишоп едва не вскрикнул от радости; он и не предполагал, что появление Пека может вызвать у него такие эмоции. Он покрепче схватил женщину, продолжавшую бессмысленно пялиться в пустоту, и двинулся вперед. Пек подставил плечо, и дело пошло быстрее.
— Я уж думал, мне крышка, — прокричал Пек. — Пошевелиться не мог, как под наркозом, только не слишком приятно. Перепугался до смерти. Держитесь рядом, мисс Кьюлек, скоро выберемся!
Площадка осветилась вновь вспыхнувшим первым прожектором, и Бишоп оглянулся, чтобы получить представление о картине в целом. Повсюду не прекращались локальные схватки: солдат против солдата, полицейский против полицейского, полицейский против солдата... На площадке появились посторонние — какие‑то мужчины и женщины, ежившиеся от яркого света и прикрывавшие глаза руками. Откуда они здесь взялись, можно было только догадываться, но это, несомненно, были жертвы Тьмы. Тела полицейских и солдат, которых они умертвили, валялись у них под ногами. Бишоп не мог поручиться, но ему показалось, что в одном из распростертых тел он узнал комиссара полиции.
Спотыкаясь, они перебрались через сдвинутые на край участка обломки и пересекли небольшую бетонную площадку, некогда служившую автомобильной стоянкой «Бичвуда». Казалось, только вчера Бишоп прошел по ней впервые, но с тех пор произошло столько событий, словно это было много дней назад.
Уиллоу‑роуд и развалины «Бичвуда» были крошечным островком света на необозримом протяжении погруженного во тьму города, но сияние ночного неба над улицей было видно на десятки миль вокруг. Люди взволнованно выглядывали из окон, удивляясь этому сиянию и недоумевая, почему там горит свет, а на их улицах стоит кромешная тьма. Некоторые выходили из домов или вылезали из канализационных люков и других темных уголков, идя на этот свет и заранее предвидя, что их там может ожидать.
Бишоп сощурился от яркого света и ускорил шаг, подгоняемый воплями, визгом и ружейной пальбой. Они добрались до первой машины, чуть не столкнувшись в спешке с капотом.
— Сюда, шеф! — послышался знакомый голос.
Вокруг стояли переодетые в штатское полицейские, и Пек провел всю компанию сквозь их строй к Роуперу, ожидавшему возле второй машины.
— Ну и побоище! — только и сказал старший инспектор. — Не думаю, что нам удастся с этим справиться.
— Я тоже, — сказал Роупер. — Вы связались с участком?
— Да, они высылают небольшое подкрепление. Но там свои проблемы: беспорядки вспыхивают повсюду.
Пек подозвал к себе сержанта в форме.
— Разверните одну машину так, чтобы она освещала площадку. Остальных — всех, кто есть, — поставьте друг против друга, чтобы вокруг нас было светло. И следите, чтоб сюда не пролез ни один маньяк. По крайней мере, постарайтесь заметить их прежде, чем они подойдут слишком близко.
Все инстинктивно пригнулись, когда рядом разбилась бутылка. Рассмотреть, кто ее бросил, теперь уже было невозможно из‑за слепящего света фар. Следующая бутылка угодила в плечо одному из переодетых в штатское полицейских. Он от неожиданности упал на одно колено, но тут же поднялся, не получив, по‑видимому, серьезной травмы. В лучах фар мелькнули какие‑то тени и мгновенно скрылись во тьме. Пек понимал, что должен немедленно как‑то организовать своих людей, поскольку их страх все усиливался из‑за всей этой неразберихи.
— Бишоп, я хочу, чтобы вы и эти люди немедленно уехали из этого района. Мой водитель, Симпсон, доставит вас на тот берег.
Бишоп думал, что Кьюлек попытается возражать, но, обернувшись к слепцу, увидел, что тот окончательно сломлен.
— Джейкоб?
— Я не отдавал себе отчета, насколько она сильна... — Кьюлек произнес эти слова задумчиво, ни к кому, в сущности, не обращаясь; казалось, он целиком ушел в себя.
— Мы должны ехать, отец. Здесь мы, увы, ничего не сможем сделать, — говорила между тем Джессика.
Пек уже открывал дверцу «гранады».
— Садитесь, — не терпящим возражений голосом скомандовал он. — Кьюлек и женщины — на заднее сиденье, а вы, Бишоп, — рядом с водителем. Фрэнк, реквизируйте патрульную машину и поезжайте с ними. Захватите с собой еще пару полицейских.
Роупер бросился к стоявшему неподалеку белому «роверу», водитель которого мгновенно завел мотор, обрадованный, что наконец‑то можно действовать. Машина сорвалась с места и поравнялась с «гранадой». Пек захлопнул дверцу за Кьюлеком идвумя женщинами. Остальные полицейские машины, визгливо скрипнув покрышками, развернулись таким образом, чтобы освещать фарами прилегающее пространство. Послышались какие‑то глухие удары — в результате этого маневра несколько притаившихся в темноте человек оказалось сбито. Пека поразило огромное количество надвигавшихся на них людей, застывшие очертания которых напомнили ему в неверном свете фар парализованных страхом лисиц, застигнутых ночью на проселочной дороге. Все ли они были жертвами Тьмы, или некоторые пришли только для того, чтобы разузнать, что здесь происходит и почему горит свет? Но выяснить было ничего невозможно, поэтому каждого приходилось рассматривать как потенциального врага — иного выбора не оставалось. Роупер склонился над окном «гранады» и через голову Бишопа обратился к водителю:
— Возвращайтесь на участок и ни в коем случае не останавливайтесь. Следуйте за патрульной машиной.
Пек уже направился было к Роуперу, когда его окликнул Бишоп:
— Что вы собираетесь делать, инспектор?
— Выведем отсюда комиссара и всех гражданских, после чего отправимся на тот берег. Ну а военные разберутся сами!
Он отвернулся и начал громко инструктировать водителя патрульной машины, поэтому Бишоп не успел сказать, что комиссар полиции, скорее всего, убит или находится в бессознательном состоянии. Пек стукнул по крыше «ровера» кулаком, и машина тронулась. «Гранада» рванулась за ней, и Бишопа отбросило на спинку сиденья. Но не успели проехать и сотни ярдов, как на «ровере» замигали красные огни, и обе машины резко затормозили. Бишоп выглянул из окна и оцепенел от отчаяния.
Улицу блокировали толпы людей. И все надвигались и надвигались: одни — бегом, другие — медленно, как роботы. Бишоп заметил, что у многих явственно проявлялись симптомы вырождения, тогда как другие еще были полны сил и весьма подвижны; даже яркий свет не причинял таким особого беспокойства. Оценить общую численность было затруднительно, но их было не меньше чем несколько сотен, и они шли сплошной стеной. Некоторые были вооружены, причем оружием служило все, что попалось под руку: от металлических прутьев до ножей и молочных бутылок. Один из бегущих держал в руке предмет, похожий на ружье.
Джессика, сидевшая за спиной Бишопа, подалась вперед, но почти ничего не разглядела.
— Что это, Крис?
Он не успел ответить, поскольку водитель ехавшей впереди них машины принял решение, и «ровер» увеличил скорость, а вслед за ним и «гранада». Если водитель первой машины думал, что толпа расступится и даст ему проехать, то он заблуждался: никто не отступил, и «ровер» врезался прямо в толпу.
Увидев подброшенные в воздух человеческие тела, с ужасающей отчетливостью освещенные фарами «гранады», Джессика закричала. Чтобы избежать столкновения с застрявшим «ровером», водитель вывернул руль, но все же «гранада» стукнулась боком о патрульную машину, и всех ее пассажиров основательно тряхнуло.
Из окна белого автомобиля показался Роупер и помахал им, жестами показывая, что можно ехать дальше. Его водитель уже оправился от шока, вызванного уничтожением немалого количества людей, и начал заводить заглохший мотор, как вдруг у капота «ровера» возник человек с предметом, похожим на ружье. Сомнений не было: он целился в лобовое стекло.
Бишоп услышал выстрел и увидел на стекле черную дыру, окаймленную непрозрачными серебристыми зазубринами. Оба полицейских на переднем сиденье патрульной машины откинулись назад и сползли вниз, пропав из поля зрения. И едва Роупер открыл дверь, к нему со всех сторон потянулись чьи‑то нетерпеливые руки. Он поднял пистолет, но толпа напирала, и пистолет отлетел в сторону.
— Мы должны ему помочь! — крикнул Бишоп, собираясь выйти.
Водитель грубо схватил его за руку и удержал.
— Это невозможно. Мне приказали увезти вас отсюда подальше, и я выполню приказ.
— Но не можем же мы бросить его!
— Их слишком много — нам с ними не справиться.
Не успел он договорить, как одержимые, барабаня по крыше кулаками и самодельным оружием, окружили их машину. В открытое окно полезли руки, хватая Бишопа за лицо и плечи; свое окно водитель предусмотрительно закрыл. Со страхом, смешанным с отвращением, Бишоп отпрянул от окна, безжалостно отбиваясь от этих цепляющихся рук. Но в какой‑то момент металл скрипнул о металл, и «гранада» рванулась вперед, подняв в воздух сноп искр, возникших от трения между двумя машинами.
Джессика с ужасом наблюдала, как одного человека, не пожелавшего отпустить дверь с той стороны, где сидел Бишоп, потащило вместе с набирающей скорость машиной. Бишоп медленно отжал его пальцы от дверцы. Джессика почувствовала слабый, но невыносимо противный толчок, когда колеса проехали по его ногам.
Симпсон свернул на тротуар, который выглядел менее переполненным, чем проезжая часть. Одна женщина вспрыгнула на капот и ухитрилась за что‑то зацепиться, уставившись безумными глазами в лобовое стекло, но когда машина поднялась на бордюр, она отлетела в сторону. Бишоп оглянулся, но уже не увидел Роупера — его облепил клубок черных теней. Прогремел еще один выстрел, вслед за которым раздался страшный грохот взорвавшегося бака патрульной машины: кто‑то — вероятно, тот же самый человек — намеренно выстрелил в кузов «ровера». В воздух поднялся огромный пылающий шар, накрывая тех, кто стоял слишком близко, и обжигая остальных. Взрыв на какое‑то мгновение ярко осветил улицу почти на всем ее протяжении, но мрак столь же быстро вернулся на свои позиции, едва отступив лишь перед алым заревом на месте катастрофы.
Объехав толпу, «гранада» прыгнула на проезжую часть и помчалась к Т‑образному перекрестку в конце Уиллоу‑роуд. В свете фар мелькнул бегущий человек, и в лобовое стекло полетела молочная бутылка. Бишоп и водитель одновременно вскинули руки — стекло тут же покрылось паутиной трещин, сделавшей его непрозрачным. Видимость пропала. Не снижая скорости, водитель пробил кулаком в окне дыру и крикнул Бишопу:
— Возьмите мой пистолет и вышибите стекло!
Водитель распахнул куртку, и Бишоп увидел пистолет, торчавший из кобуры у него на поясе. Не отрывая напряженного взгляда от пробоины в стекле, полицейский ослабил ремень. Бишоп достал пистолет и увеличил с его помощью отверстие. В кабину ворвался ветер, но они его почти не замечали. Машина на полной скорости свернула на перпендикулярную Уиллоу‑роуд улицу, отчаянно вминаясь сплющенными шинами в дорожное покрытие. Удержаться удалось. Бишопа швырнуло на дверцу, и он схватился за раму, чтобы не вылететь из сиденья, пока машина не обретет устойчивость. Перед тем как Уиллоу‑роуд окончательно скрылась за поворотом, Бишоп бросил на нее прощальный взгляд. Светящиеся фары, пламя и беспорядочные толпы людей — вот все, что он увидел. Теперь их окружала кромешная тьма, которую они прощупывали фарами.
Бишоп вспомнил, что все еще машинально сжимает в руке пистолет, и протянул его водителю. Полицейский не отрываясь смотрел на дорогу, сощурив глаза в щелочки от сильного ветра.
— Пусть останется у вас. Я должен сосредоточиться на управлении. Если понадобится, стреляйте без колебаний.
Бишоп хотел было возразить, но передумал: полицейский действительно не мог защищать их и одновременно вести машину. Хорошо еще, что всем старшим полицейским выдали оружие, — если бы пистолетов было достаточно, то вооружили бы всю полицию, — поскольку количество жертв Тьмы увеличивалось день за днем. Точнее — ночь за ночью.
Бишоп поднял боковое стекло и повернулся к сидевшим сзади пассажирам.
— Вы в порядке? — спросил он, стараясь перекричать шум мотора и свист ветра. В темноте их почти невозможно было различить.
— По‑моему, они оба в состоянии шока, Крис, — ответила Джессика.
— Нет‑нет, я в порядке. — Это был голос Кьюлека. — Она была просто... подавляющей. Эта сила стала слишком могущественной.
Бишоп почувствовал по голосу, что слепец смертельно устал, и мысленно разделял с ним горечь поражения. В самом деле, как можно воевать с чем‑то неосязаемым, чем‑то лишенным материальной формы и молекулярной структуры? Как можно уничтожить энергию сознания? Живых людей, отдавшихся во власть Тьмы, можно было изолировать или убить, но даже и смерть только увеличивала эту энергию.
Внезапно машину занесло в сторону, так как водитель резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения с группой людей, которые стояли на проезжей части и настойчиво махали им руками. Машина нырнула в узкий переулок, оставив группу позади. Возможно, они не были жертвами Тьмы, но у водителя не возникло желания останавливаться и выяснять это. В окнах домов, мимо которых они приезжали, горел тусклый свет — жители, очевидно, зажигали камины и свечи. Иные выходили на улицу с детьми, быстро залезали в свои машины и зажигали фары.
— Похоже, не одни мы тянемся к свету, — заметил водитель, объезжая откуда‑то выскочившую перед ними машину.
Впереди зажигалось все больше фар: люди следовали примеру соседей и спешили к своим автомобилям, не понимая, что происходит, но уже достаточно хорошо зная, что темнота опасна.
— Скоро начнется страшное столпотворение! — крикнул Симпсон. — Все попытаются перебраться на тот берег!
— Разве можно винить людей за это? — ответил Бишоп.
Перед ними столкнулось два автомобиля, одновременно отъехавших с противоположных сторон улицы, и «гранада» была вынуждена остановиться. Поскольку столкнувшиеся машины еще не набрали скорость, никто серьезно не пострадал, но оттуда послышались крики. За «гранадой» резко затормозила еще одна машина.
— Эти кретины блокировали улицу. — Полицейский посмотрел назад, намереваясь дать задний ход. Но к автомобилю, преграждавшему дорогу назад, уже подъехал следующий; заревели гудки, которыми водители выражали свое недовольство.
Сидевший за рулем полицейский быстро осмотрелся по сторонам.
— Держитесь крепче! — крикнул он. Застопорив рычаг передач, он нажал на педаль акселератора и сразу затормозил. «Гранада» рванулась на несколько футов назад, оттолкнув стоявшую позади машину, и полицейский получил небольшое пространство для маневра. Он крутанул руль и снова выехал на тротуар. Бишоп инстинктивно вдавил ступни в пол, будто нажал на тормоза, поскольку не сомневался, что «гранада» не проскочит между фонарным столбом и садовой оградой. Но нет, пройти удалось только благодаря тому, что машина сама значительно увеличила проход, сметая на своем пути ограду. Скрежет металла и треск разрушающейся кирпичной кладки заставили Бишопа прижаться к водителю — дверца с его стороны должна была вот‑вот сорваться. Но полицейский уже выскочил на проезжую часть, благополучно миновав столкнувшиеся автомобили.
— Всегда надо так делать, — ухмыляясь, сказал он, несмотря на критическую обстановку.
— Воскресные водители, — бросил Бишоп, радуясь, что уцелел.
— Впереди главная дорога. Есть надежда, что там поедем побыстрее.
Однако оптимизм водителя был преждевременным: выехав на широкую улицу, они увидели, что перекресток, который обычно регулировался светофором, запружен машинами.
— Там есть объезд! — Бишоп показал на узкий переулок слева, и водитель без раздумий повернул туда. В дальнем конце переулка горел дом, и на дороге стояли люди, наблюдавшие за пожаром.
— Направо! — крикнул Бишоп, но водитель уже сам заметил поворот и снизил скорость. Что‑то глухо ударилось о кузов; они так и не увидели, кого сбила машина на этот раз — мужчину, женщину или бездомное животное. Не проронив ни слова, водитель снова нажал на газ.
Переулок вывел на другую главную дорогу, и «гранада» резко затормозила, доехав до ее середины. Справа виднелся перекресток, который они только что объехали. Там людей вытаскивали из застрявших в пробке машин и избивали. И снова невозможно было понять, являлись ли нападавшие жертвами Тьмы, или это были просто потерявшие терпение водители, недовольные тем, что им не дают вырваться из темной части города. Они увидели, как один человек, ярко освещенный фарами, забрался на крышу своей машины, спасаясь от тянущихся со всех сторон рук. Но, сбитый с ног железным ломом, он прекратил сопротивление и под градом ударов съехал с крыши. На капоте другого автомобиля распростерлась женщина, с которой сорвали одежду; десятки рук жадно тискали ее обнаженное тело. Спины напирающих сзади заслонили эту страшную сцену, но женщина так кричала, что происходившее с ней не вызывало сомнений.
— Мы должны помочь ей, Крис! — воскликнула Джессика, и Бишоп сильнее сжал револьвер.
Он посмотрел на полицейского, но тот покачал головой.
— Очень жаль, — сказал Симпсон, — но у нас нет никаких шансов помочь ей. Их слишком много.
Бишоп понимал, что полицейский прав, однако не мог сидеть спокойно, когда рядом совершалось насилие. Понимая его состояние, водитель быстро нажал педаль акселератора. Развернувшись на девяносто градусов, «гранада» оставила за собой перекресток. Бишоп вскипел и с трудом поборол искушение прицелиться полицейскому в голову.
И тут Эдит Метлок начала вдруг смеяться.
Он повернулся как ошпаренный, приподняв над головой револьвер. Кьюлек и Джессика отшатнулись от медиума и уставились на темную фигуру, возникшую перед автомобилем.
Оказывается, смеялась не Эдит — то был низкий, отвратительный и грубый мужской смех.
Водитель жал на педаль, понимая, что остановка на этом совершенно неосвещенном участке может стать роковой, но на него, как и на всех остальных, напал смертельный страх. По спине пополз холодок, затылок одеревенел, сфинктер расслабился. Это был неестественный смех.
— Эдит! — резко сказал Кьюлек. Усталости в его голосе как не бывало. — Эдит, вы меня слышите?
Навстречу неслись машины, водители которых еще не знали, что впереди дорога блокирована пробкой на перекрестке. Их фары на мгновение освещали лицо Эдит, на котором застыло не свойственное ей злобное выражение. Рот у нее был открыт, но губы не улыбались; временами казалось, этот скрипучий смех исходил откуда‑то из ее чрева.
Кьюлек чуткими руками ощупывал ее неподвижное лицо. В пробитое лобовое стекло дул сильный ветер и с воем носился по кабине. Женщина продолжала смеяться.
— Гони ее, Эдит! — крикнул Кьюлек, перекрывая шум ветра и мотора. — Она не овладеет тобой, если ты не позволишь!
Но ее смех внезапно стал многоголосым — будто бесновалось несколько человек. И ветер прекратился. И они сразу оказались как бы в звуковом вакууме; исчез даже шум мотора. Остался только глухой смех существ, которые заполняли сознание и наслаждались их безотчетным страхом.
Не понимая, что происходит, водитель нервно бросил взгляд через плечо и согнулся над рулем.
— Ради Бога, заставьте ее замолчать! Ударьте, сделайте что‑нибудь!
Кьюлек снова заговорил с Эдит, и, хотя его голоса не было слышно всякий раз, когда кабина освещалась, Бишоп видел, что губы слепца шевелятся, и понимал, что Кьюлек убеждает медиума избавиться от вселившихся в ее тело демонов.
— Нет! — закричал водитель.
Бишоп повернулся и увидел, что водитель напряженно смотрит куда‑то вперед, но тут завизжали тормоза, и Бишоп ударился головой о переднее стекло. Машина остановилась и закачалась на рессорах; сидевших сзади пассажиров бросило на спинки передних кресел.
Остатки испещренного трещинами стекла мешали Бишопу рассмотреть, что заставило водителя остановиться. Наклонившись к рулю, он выглянул через зияющее в стекле отверстие, и у него перехватило дыхание.
Улицу перегораживала частая цепь автомобилей, концы которой упирались в двери магазинов. Заграждение было выставлено специально для того, чтобы помешать воспользоваться этой дорогой для бегства на другой берег. Перед баррикадой стояло несколько изуродованных машин, водители которых прибыли сюда раньше, но не успели вовремя затормозить. Какие‑то люди начали выглядывать из‑за машин и перелезать через них; другие выходили из подъездов домов и тоже направлялись к подъехавшей «гранаде». Их воинственные вопли заставили полицейского очнуться и приступить к действиям, но один человек вскочил на капот и ухватился за края разбитого лобового стекла. Рядом с ним успела примоститься худая как скелет женщина с почерневшим от грязи лицом.
Когда машина рванулась назад, дверца со стороны Бишопа открылась и по инерции широко распахнулась. Он чуть не вылетел на дорогу, но почувствовал на миг, что Джессика вовремя удержала его за плечи. Какой‑то человек схватился за дверцу и потащился за машиной. Пронзительные вопли женщины, сорвавшейся с капота, внезапно прекратились, когда она стукнулась черепом об асфальт. А мужчина каким‑то чудом продолжал цепляться за лобовое стекло и, преодолевая силу земного притяжения, лез вперед, протягивая руку к управлению.
— Пристрелите его, Бишоп! — крикнул полицейский, и Бишоп почти машинально поднял револьвер и нацелил его на отверстие в стекле. Но вместо того, чтобы нажать на спусковой крючок, он сильно ударил револьвером по пальцам. Рука разжалась, и вслед за отлетевшим от машины человеком посыпались куски стекла.
«Гранада» с трудом набирала скорость, и водитель молился про себя, чтобы сзади не выскочила какая‑нибудь машина. Без предупреждения нажав тормоз, он до отказа повернул руль. «Гранада» развернулась на сто восемьдесят градусов и стала капотом в ту сторону, откуда они приехали. Дверца захлопнулась, и висевший на ней человек откатился от нее на дорогу, подпрыгивая как мяч.
Снова была нажата педаль акселератора, и машина рванулась вперед. Слишком потрясенный, чтобы вслух оценить мастерство водителя, Бишоп обернулся и посмотрел, целы ли остальные. Машина уже круто заворачивала вправо — водитель знал, что пытаться проехать тем же путем бесполезно. Бишоп увидел, что они несутся по улице, с одной стороны которой тянется ряд магазинов, а с другой — многоэтажные жилые дома.
Мелькнувший впереди свет фар показался ему почему‑то зловещим.
Симпсон заслонился ладонью от слепящего света.
— Кретин, жарит на полную!
Чтобы предупредить водителя встречной машины, он тоже включил полный свет, но яркость надвигающихся фар в ответ не стала более слабой. Бишоп понял, что это какой‑то огромный грузовик — для легковушки фары были расположены слишком высоко. Поскольку встречная машина, вопреки правилам, шла по правой стороне улицы, полицейскому пришлось взять вправо. Водитель грузовика повторил его маневр, двинувшись влево.
— Боже, он хочет нас раздавить! — шепотом произнес водитель, но в кабину ворвался ветер, и никто не расслышал его слов. Ослепительный свет до боли резал глаза. Он заполнил все видимое пространство и приближался стремительно, как пылающая комета, несущаяся в черной пустоте. Бишоп услышал пронзительный визг Джессики, крик водителя и... смех. Смех мертвецов.
Закрыв глаза и прижавшись к сиденью, Бишоп приготовился к столкновению.

Глава 28

Следующие несколько секунд он не мог ничего разобрать в мелькающем свете фар и несмолкающих криках. Пытаясь увернуться от грузовика, водитель крутанул руль влево, но другой водитель тоже изменил направление — как раз настолько, чтобы по правому крылу «гранады» пришелся удар, от которого она завертелась волчком. Полицейский оказался не в силах удержать машину, которая, совершив полный оборот на месте, стрелой влетела во внутренний дворик жилого дома. От лобового стекла уже почти ничего не осталось, и Бишоп, открыв глаза, увидел несущийся прямо на них вход в многоэтажное здание. Чтобы не вылететь через разбитое окно, когда машина врежется в бетонную стену, он вдавил ноги в переднюю стенку кабины и оперся руками о приборную панель.
Несмотря на то что водитель изо всех сил нажимал на тормоза и выворачивал руль, чтобы избежать столкновения, удар все‑таки произошел, и этот удар был страшен. Капот смялся в гармошку, радиатор разорвало пополам и отбросило на двигатель в потоке горячего пара. Бишопа швырнуло вперед, но от полета через окно его спасла поза, занятая секунду назад. Он ударился грудью о приборную панель и снова опрокинулся на сиденье. Водитель, не выпуская руля, сломавшегося под его весом, оказался за окном и шмякнулся лбом о вздыбленный капот. Эдит Метлок спасло только то, что в момент удара грузовика по крылу «гранады» она скатилась на пол; Джессика успела крепко схватиться за спинку сиденья Бишопа, и это позволило ей удержаться на месте. Джейкобу Кьюлеку повезло меньше.
Наступила полная тишина, которая подействовала на Бишопа сильнее, чем любые вопли или лезущие в кабину руки; оглушительный скрежет рвущегося металла стал кульминационной точкой всех предшествующих криков, хохота и визга шин, но контраст, который являла собой эта тишина, был физически невыносим.
Бишоп осторожно выпрямился, готовый к тому, что какая‑нибудь травма на его теле заявит о себе резкой болью. Но все обошлось, и он понимал, что общая нечувствительность чревата последующей болью, которая появится от многочисленных ушибов позднее. За спиной послышалось всхлипывание.
— Джессика? — Он обернулся. Одна фара каким‑то образом уцелела, хотя вторая разбилась вдребезги, и света, отраженного от стены здания, было достаточно, чтобы рассмотреть сидящих в кабине. — Джессика, вы ранены?
Джессика подняла голову со спинки его сиденья и медленно приоткрыла плотно зажмуренные глаза. Всхлипнув еще раз, она машинально тряхнула головой, чтобы как‑то прояснилось сознание. Взгляд ее широко открытых глаз был почти бессмысленным.
Внимание Бишопа привлекло движение на половине водителя: полицейский осторожно старался пролезть через окно обратно в кабину. Опустившись на сиденье, он громко застонал. Лоб у него был в крови, и Бишоп заметил мелкие осколки стекла, впившиеся ему в лицо. Поморщившись, полицейский потер грудь и охнул, нащупав поврежденное ребро.
— Кажется, одно сломал. А может, просто расшиб. Вы как?
И прежде чем Бишоп смог ответить, раздался голос Эдит Метлок:
— Где мы? Что случилось? Полицейский и Бишоп быстро переглянулись.
— Все нормально, Эдит. Мы попали в аварию, — спокойно ответил Бишоп, понимая, что его слова столь очевидны, что не нуждаются в пояснении.
— Пошевеливайтесь, — грубо торопил Симпсон. — Надо уходить. Здесь мы будем слишком удобной мишенью. Вы не потеряли револьвер?
Бишоп пошарил у себя под ногами и нащупал холодный металл.
— Вот он.
— В бардачке лежит фонарик, захватите его. — Водитель открыл дверь, крякнув от боли.
Бишоп взял фонарик и выбрался из машины. Взглянув на изуродованный перед «гранады», он понял, как им повезло, что никто серьезно не пострадал.
— Отец! — закричала Джессика, и Бишоп бросился открывать ее дверь. Она выскочила из машины и пробежала мимо Бишопа. Увидев на заднем сиденье только Эдит Метлок, он догадался, что произошло: Джейкоб Кьюлек, очевидно, вылетел через переднее окно.
Бишоп обнаружил Джессику склоненной над неподвижным телом отца. Сунув револьвер в карман, он опустился рядом на колени и посветил фонариком Кьюлеку в лицо. Казалось, слепец уже не дышал; сквозь узкие щелочки глаз виднелись только белки, рот приоткрылся в слабой бессмысленной улыбке. Бишоп нахмурился — не заметно было никаких внешних признаков ранения. Тогда он попробовал нащупать пульс на шее старика; к его удивлению, пульс слабо пульсировал.
— Он жив, — вздохнул с облегчением Бишоп, и рыдания Джессики стихли. Но когда она осторожно приподняла голову отца, из его пробитого черепа хлынула кровь.
К ним подошли водитель и Эдит Метлок.
— Мертв? — грубо спросил полицейский. Бишоп отрицательно покачал головой:
— Потерял сознание. У него травма черепа. — Бишоп достал из кармана носовой платок и помог Джессике приложить его к ране; ткань мгновенно пропиталась кровью. Но Кьюлек шевельнулся и что‑то пробормотал.
Джессика позвала его по имени и нежно погладила по лицу. У старика слегка дрогнули веки. Симпсон присел на корточки.
— Надо побыстрей уходить, Бишоп, здесь опасно оставаться, — произнес он с нажимом.
Бишоп встал и передал фонарик Эдит, занявшей его место возле Кьюлека. Хотя обстоятельства, при которых она пришла в себя, и вызвали у нее замешательство, ей хватило здравого смысла, чтобы ослабить слепцу галстук и расстегнуть ворот рубашки.
— Его нельзя трогать, — сказал Бишоп вполголоса, чтобы не услышала Джессика. — Неизвестно, насколько серьезна травма. Хорошо еще, что не было стекла, но сила, выбросившая его через окно, была немалая. Он ударился либо о крышу машины, либо о тротуар...
— У нас нет выбора, — прервал его полицейский, — придется его тащить. Но нам надо сначала отыскать тут какую‑нибудь машину.
— Вокруг их полно, припаркованных, но как вы ее заведете?
— Это не проблема — надо только замкнуть нужные провода. Я пойду...
Но полицейскому не дал договорить долетевший до их слуха шум мотора. Они одновременно обернулись и посмотрели в ту сторону, откуда шел шум.
Отбрасывая длинные тени, к ним приближались многочисленные фигуры, освещенные сзади светом фар грузовика.
— Они идут за нами, — обреченно произнес Бишоп.
Мотор набирающего скорость грузовика взревел, и несколько человек исчезло под его колесами; казалось, они не отдают себе отчета, что рядом находится автомобиль. Бишоп и полицейский разгадали намерения водителя грузовика.
— Назад, в здание! — приказал Симпсон стоявшим на коленях рядом с Кьюлеком женщинам. Джессика хотела было возразить, но осеклась, увидев, что происходит. Подтолкнув женщин к дверям, Бишоп и полицейский нагнулись над Кьюлеком и довольно грубо подхватили раненого под мышки.
Грузовик повернул во внутренний дворик, и весь фасад многоквартирного дома осветился. Джессика и Эдит толкнули желтую дверь, но она поддавалась с трудом и им пришлось приналечь на нее, придерживая, пока мужчины втаскивали Кьюлека в вестибюль.
— Стреляйте! — крикнул полицейский. — Постарайтесь уложить этого подонка, пока он нас не настиг!
Бишоп опустил раненого на пол и побежал к двери, доставая из кармана револьвер. Свет фар ослеплял; даже сильно прищурившись, он почти ничего не видел. Удивляясь собственному хладнокровию, он сжал пистолет обеими руками, тщательно прицелился, понимая, что должен каким‑то образом изменить направление движения грузовика — если тот врежется в двери под прямым углом, то проедет через весь вестибюль аж до задней лестницы. Прикинув на глаз, где должен сидеть водитель, Бишоп направил пистолет чуть выше и правее одной из фар. Грузовик находился в каких‑нибудь семидесяти ярдах от него и круто разворачивался, направляясь через внутренний дворик к входу в здание. Шестьдесят пять ярдов. Пятьдесят ярдов... Бишоп нажал на спусковой крючок. Неудача. Сорок ярдов...
Он поборол желание бежать и неловко задел предохранитель. Тридцать ярдов.
Выстрел. Отдача. Три раза.
Одна фара потухла. Посыпалось стекло. Грузовик надвигался. Бишоп сорвался с места.
Бросившись в двери, которые Джессика и медиум держали открытыми, он услышал за своей спиной страшный треск. Растянувшись на полу, он по инерции проехал по гладкому покрытию до лестницы, ведущей к заднему выходу, и скатился на несколько ступенек вниз. Женщины отпрянули от дверей и упали, стараясь прикрывать уши и лица, — не столько от летящих обломков, сколько от адского шума. Весь дом содрогнулся, и Бишоп увидел, как что‑то громоздкое вывалилось из кабины грузовика и потащилось к входу, оставляя за собой широкий кровавый след. Это существо навалилось на двери, но его рука застряла между створками, не дав им до конца закрыться. Прежде чем взметнулось пламя и вход в здание превратился в огромный пылающий шар, Бишоп увидел окровавленное лицо водителя грузовика, уставившегося на них сквозь стеклянную дверь.
Через полуоткрытые двери волна раскаленного воздуха докатилась до Бишопа, и он, лежа на спине, поднял колени и прикрыл голову; ему показалось, что он объят пламенем, но горячий воздух быстро вытянуло на лестницу, и это ощущение прошло. Он осторожно поднял голову и выглянул из‑за ступенек. Пламя немного отступило, но кабина горящего грузовика перегородила вход. Вестибюль был усыпан кусками оплавленного металла — грузовик врезался в стену под таким углом, что «гранада» оказалась полностью уничтожена. Эдит Метлок упала в стороне от дверей и была защищена стеной, расположенной напротив лестницы, ведущей на верхние этажи. Полицейский сидел у заднего выхода, Кьюлек лежал на полу рядом с ним.
Бишоп сунул пистолет в карман и склонился над Джессикой, которая оказалась на нижних ступеньках задней лестницы. Он помог девушке сесть, и она испуганно вцепилась в него, увидев в дверях горящий грузовик. Бишоп погладил ее мягкие волосы на затылке и прижал к себе, чувствуя, как дрожит в его руках маленькое беззащитное тело.
Она отстранилась и тревожно посмотрела вокруг. Увидев отца, рванулась к нему. Кьюлек открыл глаза, и на его лице, освещенном всполохами пламени, было написано полное недоумение. Пытаясь что‑то сказать, он беззвучно шевелил губами.
Бишоп встал и толкнул заднюю дверь. Она была заперта.
Полицейский посмотрел на Бишопа:
— Не беспокойтесь об этом. Нам лучше остаться в здании.
— Но пожар...
— Он не распространится. Эти многоквартирные дома устроены так, что их стены локализуют любой пожар. Давайте лучше поищем телефон — надеюсь, отключение электричества не повлияло на телефонную связь. Попросим прислать нам помощь. — Продолжая поддерживать слепца под мышки, он медленно встал. — Помогите мне его поднять.
Общими усилиями им удалось поставить Кьюлека на ноги.
— Джейкоб, вы меня слышите? — спросил Бишоп. Кьюлек кивнул и осторожно прикоснулся к затылку.
— Все нормально. Но у вас травма и многочисленные ушибы. Мы собираемся подняться наверх, чтобы оказать вам какую‑нибудь помощь.
Старик снова кивнул и с трудом выговорил имя дочери.
— Я здесь, отец. — Она нашла в своей сумке еще один платок и прижала его к ране на голове Кьюлека. К счастью, она кровоточила уже не так сильно.
Бишоп подставил плечо и помог Кьюлеку обхватить себя за шею.
— Вы сможете идти?
Опираясь на Бишопа почти всем своим весом, Кьюлек осторожно сделал первый шаг. Полицейский поддерживал его с другой стороны, и так втроем они поднялись на первые три ступеньки. Из‑за угла показалась Эдит.
— Поднимайтесь вперед, — сказал ей Бишоп. — На второй этаж.
Стараясь идти по возможности быстрее, они тащили по лестнице полуживого Кьюлека. Всех немного успокаивало то обстоятельство, что грузовик блокировал вход в здание: пока там бушует пламя, никто не посмеет сунуться — ведь ни Бишоп, ни полицейский не могли забыть, что перед грузовиком шла толпа.
Один из коридоров второго этажа лизал огонь, поэтому они решили подняться еще на этаж выше. Эдит первой прошла по короткому коридору на открытую площадку, от которой расходились другие галереи, протянувшиеся на всю длину здания. Этот многоквартирный дом был сравнительно небольшим — на каждом этаже располагалось всего по три квартиры, хотя они до сих пор не знали, сколько там всего было этажей. Бишоп предполагал, что девять или десять. На площадке слева было две квартиры, справа — одна. Полицейский помог Бишопу подвести Кьюлека к перилам и поспешил к квартире, расположенной" справа. Пока он барабанил в дверь, Бишоп смотрел с балкона на внутренний дворик и улицу.
От развороченного грузовика поднимался разъедающий глаза дым, и Бишоп быстро отпрянул, успев заметить людей, обступивших кольцо света, отбрасываемого пожаром. Взгляды всех почему‑то были устремлены наверх.
— Полиция. Быстро открывайте! — крикнул Симпсон в щель почтового ящика.
Оставив Кьюлека на попечение Джессики и Эдит, к нему быстро подошел Бишоп.
— Там кто‑то есть, — раздраженно проговорил полицейский, — но они, должно быть, до того перепуганы, что не хотят открывать эту проклятую дверь.
— Они что‑нибудь ответили?
— Нет, но я слышал, что внутри кто‑то ходит. — Он снова наклонился над щелью почтового ящика. — Послушайте, это полиция. Мы не сделаем вам ничего дурного. — Ответа не последовало, и Симпсон в сердцах захлопнул крышку.
Бишоп выглянул с балкона, и то, что он увидел, теперь совсем ему не понравилось. Пламя бушевало уже не так сильно, скоро оно и вовсе заглохнет, а столпившиеся внизу люди прорвутся на лестницу. Он понял, что их стало гораздо больше, хотя они стояли темной неразличимой массой.
— Попробуйте постучать в другую квартиру.
— Да, пожалуй, вы правы: здесь мы только зря теряем время, — сказал полицейский, но решил сделать еще одну попытку. — Слушайте, если не хотите нас впускать, то вызовите, по крайней мере, полицию и «скорую» — у нас тут раненый. Меня зовут Симпсон, я водитель главного инспектора‑детектива Пека. Ясно? Главного инспектора Пека. Передайте, что Джейкоб Кьюлек со мной, и пусть немедленно высылают подмогу. Очень вас прошу! — Он выпрямился и сокрушенно покачал головой. — Будем надеяться, они выполнят нашу просьбу.
— Будем надеяться, что у них есть телефон, — ответил Бишоп и вернулся к Кьюлеку, оставив несколько оторопевшего полицейского за спиной.
— Дерьмо! — вполголоса выругался Симпсон и догнал Бишопа. — Поднимемся выше — эти жлобы ни за что не откроют, раз не открыли их соседи.
Теперь Кьюлека вели Бишоп и Джессика, а полицейский шел впереди рядом с Эдит, освещавшей фонариком темную лестницу. На следующей площадке Симпсон подошел к первой двери слева и постучал крышкой почтового ящика.
— Здравствуйте. Это полиция. Откройте, пожалуйста. Бишоп не хотел, чтобы их увидели столпившиеся внизу одержимые, поэтому раненого прислонили к стене коридора.
— Эдит, принесите сюда фонарик, — тихо сказал он. Медиум оставила полицейского и подошла к ним.
— Посветите на Джейкоба — посмотрим, как он.
Посеревший, с резко обозначившимися морщинами, Кьюлек стал похож на столетнего старика. Он заморгал от яркого света, но в его незрячих глазах было мало осмысленности. По тому, как оседало его высокое, но слишком хрупкое тело, Бишоп понял, что без поддержки Кьюлек сразу упадет. Но насколько серьезно он ранен, было по‑прежнему неясно; Бишопу приходилось слышать о случаях, когда люди оставались в сознании даже с сильно разбитым черепом. И все же казалось невероятным, что после такой травмы Кьюлеку удается сохранять сознание.
— Отец, ты меня слышишь? — Не получив ответа, Джессика тревожно закусила губу и с мольбой посмотрела на Бишопа.
— Он сильный человек, Джессика. Если мы доставим его в больницу, он обязательно поправится. Подержите его, Эдит, я посмотрю, как там Симпсон. — На самом деле Бишоп хотел узнать, что происходит внизу, не вызывая лишнего беспокойства у женщин. Он подождал, пока медиум займет его место возле Кьюлека, повернул за угол и осторожно выглянул с балкона. Света внизу значительно поубавилось, так как пламя разбилось на отдельные, слабые очаги. Кольцо людей, ожидающих конца пожара, придвинулось к ним. При мысли, что эти люди знают, что Джейкоб Кьюлек находится в этом здании, Бишоп вздрогнул. Неужели между ними и Тьмой существует какая‑то телепатическая связь? Неужели это возможно? И эта загадочная сила управляет ими? Неужели у нее действительно есть разум?..
Внизу кто‑то вышел на свет и смотрел вверх прямо на него; это была женщина, и ее черты показались Бишопу знакомыми. Он надел очки, которыми пользовался при вождении, чудом уцелевшие в кармане, и впервые за эту ночь гнев возобладал в нем над страхом. Он стиснул перила и, поддавшись безумному порыву, чуть не побежал вниз, чтобы придушить ее своими руками. Откуда она узнала, что они здесь? Не этого ли добивался Прижляк все это время — заманить их в ловушку, из которой нет выхода? Но зачем? Неужели это всего лишь месть человеку, который отказался ему помочь много лет назад? Или Джейкоб Кьюлек представляет для него какую‑то угрозу? Вопросы возникали в голове один за другим, но ответа на них он не знал.
— Кто‑то подходит! Там... за дверью!
Голос полицейского вернул Бишопа к действительности.
— Откройте, пожалуйста, — сказал Симпсон, не прибегая на этот раз к интонации властной требовательности. — Вам совершенно нечего бояться. Я только воспользуюсь вашим телефоном, если он у вас есть. Сейчас я просуну свое удостоверение в почтовый ящик, и вы сможете его посмотреть, если у вас найдется какой‑нибудь свет. — Он приподнял крышку почтового ящика и опустил в щель свою карточку. — Вот. Взгляните, пожалуйста, и верните мне. У нас здесь раненый, мы не можем терять время.
Бишоп заметил неясную тень в балконной застекленной двери, затем она исчезла, и снова послышалось какое‑то движение в коридоре.
Симпсон бросил взгляд на Бишопа и сказал:
— Кажется, на этот раз нам повезло.
За дверью загремели задвижкой и сняли цепочку; щелкнул замок, и дверь в квартиру наконец немного приоткрылась. Бишоп заметил, что кто‑то выглянул из нее, но как только полицейский подошел ближе, человек исчез.
— Здравствуйте, — сказал Симпсон. — Не пугайтесь, никто не собирается причинять вам вред. — Он легонько толкнул дверь. Она приоткрылась, и Симпсон просунул голову в проем. — У вас есть телефон? — услышал Бишоп голос полицейского.
Симпсон открыл дверь настежь и ступил в черноту коридора. На мгновение Бишоп потерял его из виду, но затем в дверном проеме снова показалась его спина. Медленно повернувшись, он какое‑то мгновение умоляюще смотрел на Бишопа. Из его груди торчала рукоять кухонного ножа. Симпсон сполз на пол, неуклюже подвернув под себя одну ногу, и уронил голову на грудь. Бишоп понял, что он мертв.
Шок притупил реакцию Бишопа, поэтому он даже не схватился за пистолет, когда кто‑то подкрался к нему в темноте. Он инстинктивно оттолкнул от своего лица чьи‑то костлявые руки. Очки с него слетели, но все же защитили глаза от острых ногтей. Существо, с которым он боролся, шипело и брызгало слюной, и Бишоп понял, что это какая‑то старуха. Но несмотря на преклонный возраст и худобу, она налетала на Бишопа с пугающей, неестественной для ее возраста силой. Хищно растопырив пальцы, старуха толкнула его на перила балкона. Но конец этой схватке положил не кто иной, как Джессика. Она подбежала сзади и, обхватив обеими руками тощую шею старухи, оттащила ее от Бишопа. Он безжалостно ударил женщину по задранной челюсти; на его взгляд, она была уже не человеком, а всего лишь оболочкой, вместилищем энергии, представлявшей собой сплошное зло. Старуха коротко вскрикнула и повалилась на распростертого в дверях ее квартиры Симпсона. Падая, она ударилась головой о стену и застыла на полу бесформенной кучей лохмотьев.
Увидев мертвого полицейского, Джессика тихо застонала, и Бишопу пришлось силой увести ее от двери квартиры.
— Сколько еще, Крис? Сколько она еще заберет жизней?
Он ничего не мог ответить ей, ибо это зависело от количества существующего в мире зла. Кто знает, какие черные мысли скрывают близкие — друг, сосед или брат? И у кого этих мыслей нет? Он молча отвел Джессику к отцу.
— Дайте мне фонарик, Эдит. Подождите, пока я проверю, нет ли в квартире этой женщины телефона.
— А что, если нам войти туда и там запереться? — предложила Джессика. — Тогда мы будем в безопасности.
— Если только мне удастся вызвать полицию. — Бишоп помедлил, раздумывая, надо ли говорить им правду. — Во дворе собралась толпа, и мне кажется, они ищут нас, во всяком случае Джейкоба. Чтобы взломать дверь или разбить окна, им не потребуется много времени и особых усилий. Мы окажемся в ловушке.
— Но почему они преследуют моего отца? Ответила Эдит Метлок:
— Потому что они его боятся.
Джессика и Бишоп посмотрели на нее с удивлением, но звук шагов предотвратил дальнейшие вопросы. Кто‑то приближался по площадке из квартиры, расположенной с другой стороны коридора; появился слабый свет. Бишоп достал пистолет и направил на светящееся пятно, надеясь, что в барабане еще остались патроны. Из‑за угла осторожно выглянул человек со свечой в руке. Его ослепил свет фонаря.
— Что здесь происходит? — Он заморгал от яркого света. Бишоп слегка расслабился — человек был не похож на одержимого.
— Выйдите, чтобы я вас увидел, — сказал он.
— Что это — пушка? — Человек поднял длинный железный лом.
— Не беспокойтесь, — заверил его Бишоп. — Никто не собирается на вас нападать. Нам нужна помощь.
— Вот как? Тогда опусти‑ка пушку, приятель.
Бишоп опустил револьвер, но не положил его в карман, а продолжал держать наготове.
— Что произошло со старой леди? Я видел, как она на вас накинулась.
— Она убила полицейского, который был с нами.
— Проклятая ведьма! Хотя меня это не удивляет — она всегда была с приветом. Что вы с ней сделали?
— Она потеряла сознание. — Бишоп решил не говорить, что старуха, скорее всего, мертва. — Вы нам поможете?
— Нет, приятель. Каждый отвечает только за себя и за свою семью. А если какой‑нибудь подонок сунется в мою дверь, отведает вот этого. — Он потряс в воздухе железным ломом. — Я не знаю, что в последнее время происходит, но я никому не доверяю.
— Мой отец ранен, неужели вы не видите? — взмолилась Джессика. — Вы должны нам помочь.
Человек немного помолчал, но, было видно, не изменил своего решения.
— Очень сожалею, мисс, но я не знаю, кто вы такие. Вокруг развелось столько психов, что лучше не рисковать. Кто, например, разбил внизу этот чертов грузовик? Я думал, весь дом развалится.
— Нас преследовали.
— Да ну! И кто же?
Его недоверчивость начала выводить Бишопа из себя.
— Послушайте, мы хотели воспользоваться телефоном в квартире этой женщины. Именно это я собираюсь сейчас сделать.
— Вам не повезло — у нее нет телефона.
— А у вас? У вас есть?
— Ага, только я вас не впущу.
Бишоп снова поднял пистолет.
— Эй, приятель, ты у меня первый получишь, — пригрозил человек, выставив перед собой лом.
— Ладно, — безропотно согласился Бишоп, понимая, что спорить бесполезно; если человек считает, что против пули можно идти с железным ломом, то он либо наивен, либо очень уверен в себе. — Может, вы сами позвоните в полицию? Сообщите, где мы находимся и что Джейкоб Кьюлек с нами. Нам позарез нужна помощь.
— Похоже, полиции сегодня хватает работенки.
— Я думаю, они постараются. Только не забудьте сказать, что здесь Джейкоб Кьюлек.
— Кьюлек. Понял.
— Скажите, чтобы приезжали побыстрей, — за нами гонится толпа.
Человек быстро выглянул во двор:
— О Господи!
— Так вы позвоните? — не отставал Бишоп.
— Ладно, приятель, я уж дозвонюсь. Но вы ко мне не войдете.
— Заприте двери и забаррикадируйтесь. С вами ничего не случится — им нужны только мы.
Не сводя с них глаз и не опуская лома, человек попятился и исчез. Дверь его квартиры захлопнулась, и лязгнула щеколда.
— Такое ощущение, что вернулось время ночных бомбежек. Забавно, — устало заметил Бишоп.
— Не следует винить его, — сказала Эдит. — Таких, как он, совершенно сбитых с толку последними событиями, должно быть, миллионы. У него есть причины нам не доверять.
— Будем надеяться, что он хотя бы позвонит в полицию. — Бишоп бросил взгляд на галерею и увидел, что зарево пожара продолжает ослабевать. — Надо идти, — сказал он женщинам.
— Куда? — спросила Джессика. — Мы не можем отсюда выбраться.
Бишоп показал наверх:
— У нас только один путь. На крышу.
Вернувшись к себе в квартиру, человек успокоил перепуганных домочадцев:
— Все в порядке, у каких‑то людей неприятности, но нам не о чем беспокоиться.
— Что они там делают, Фред? — спросила его жена, прижимая к себе десятилетнюю дочь. — Это они попали в аварию?
— Не знаю. Они попросили, чтобы я вызвал полицию.
— И ты вызовешь?
— Попробую, вреда от этого не будет.
Он прошел к телефону, стоявшему на буфете в гостиной.
— Кит! — позвал он своего сына‑подростка. — Приставь к двери что‑нибудь тяжелое. — Он положил лом и низко склонился над телефоном, освещая диск свечкой.
Прошло целых две минуты, прежде чем он положил трубку.
— Ты не поверишь, — сказал он жене, которая вошла в комнату вслед за ним. — Занято, хоть тресни. Видно, линия перегружена. Или вышла из строя. — Он с сожалением покачал головой. — Похоже, этим бедолагам придется рассчитывать только на свои силы.

Глава 29

Они успели подняться только на шестой или седьмой этаж — Бишоп сбился со счета, — как вдруг услышали внизу за собой шаги.
Затаив дыхание, Бишоп прислонился к перилам и прислушался. Он нес Джейкоба Кьюлека на плече, как пожарный тащит шланг, и с каждым шагом ноша, казалось, делалась все тяжелее.
— Они проникли в дом. — Бишоп всмотрелся во тьму, но ничего не увидел. Несмотря на то что пожар кончился, едкий дым тлеющих обломков заполнил всю лестницу.
Эдит Метлок посветила фонариком вниз, и, увидев какие‑то странные белые пятна, скользящие вверх по перилам, они не сразу догадались, что это руки. Самих людей скрывали нависающие сверху лестничные марши. Это было поистине жуткое зрелище — руки выглядели как отрубленные и словно маршировали, как полчища хищных клешней из кошмарного сна.
— Мы не успеем! — закричала Джессика. — Они догонят нас раньше, чем мы доберемся до крыши!
— Нет, они поднимаются медленно — у нас еще есть шанс. — Бишоп выпрямился и поправил перекинутого через плечо, пребывающего в полубессознательном состоянии человека. — Джессика, достаньте у меня из кармана пистолет. Если они подойдут слишком близко, стреляйте.
Они двинулись дальше. Эдит шла впереди, освещая путь. Ноги у Бишопа подкашивались от усталости, и он все больше сгибался под тяжестью своей ноши. Мышцы спины одеревенели, и он закусил нижнюю губу, напрягаясь из последних сил. Добравшись до следующего этажа, он не выдержал и рухнул на колени. Кьюлек соскользнул с плеча, и Джессика едва успела подхватить отца, прежде чем тот коснулся пола. Бишоп прислонился головой к перилам, по его лицу струился пот, грудь тяжело вздымалась.
— Они еще далеко, как вы полагаете? — спросил он между двумя судорожными вздохами.
Эдит снова посветила вниз.
— Тремя этажами ниже, — тихо ответила она.
Бишоп схватился за перила и рывком поднял себя на ноги.
— Помогите мне, — сказал он, снова нагибаясь к Кьюлеку.
— Нет. — Кьюлек открыл глаза и привстал. — Я попробую идти сам. Только поставьте меня на ноги.
Способность последних часов — впадать в бессознательное состояние и выходить из него — почему‑то беспокоила Бишопа больше, чем если бы слепец оставался вовсе без сознания. Когда Кьюлека подняли, он громко застонал и схватился за живот. Тело, казалось, его совсем потеряло способность гнуться.
— Все будет хорошо, — тем не менее заверил он Джессику. Его дрожащая рука легла на плечо Бишопа. — Вы только слегка меня поддерживайте, — попросил он.
Бишоп помог слепцу обхватить себя за шею, и они завернули на следующий марш. Начав восхождение, Бишоп заметил, что старик на каждом шагу все больше морщится от боли.
— Уже недалеко, Джейкоб. Мы почти у цели.
Кьюлек не нашел в себе сил ответить. И вдруг, непонятно откуда, раздался голос:
— БРОСЬ ЕГО, БИШОП. ОН ТЕБЕ НИ К ЧЕМУ.
Услышав эти слова, все трое остолбенели. Голос был женский, знакомый, и Бишоп понял, что он принадлежит той, высокой, которую звали Лиллиан.
— Он умирает, разве ты не видишь? — Эти слова она не выкрикнула, а произнесла свистящим шепотом, но ее шипение эхом прокатилось по лестнице. — Стоит ли осложнять свою жизнь из‑за мертвеца? Брось его, иначе от нас не уйдешь. Ты нам не нужен, Бишоп, — нужен только он.
Бишоп вперился в черноту и понял, что Тьма уже здесь, что она проникла в ночной воздух, как невидимый глазу паразит. Он чувствовал ее холодное прикосновение, превращавшее капельки пота на лбу и щеках в крошечные ледяные шарики.
— Брось его. Брось его, — звучало у него в голове на разные голоса. — Он тебе ни к чему. Обуза. Мертвый груз. Ты погибнешь, если будешь его тащить и дальше.
Бишоп сильнее сжал поручень. Без Кьюлека он дойдет. Доберется до крыши. Там его не достанут. Он отобьется.
— Не слушайте, Крис. — Эдит резко направила фонарик ему в глаза. — Я слышу их голоса. Они хотят, чтобы я им помогала. Неужели вы не понимаете? Это же Тьма. Эти голоса хотят нас запутать. Мы не должны поддаваться, Крис.
— Я тоже их слышу, — сказала Джессика. — Они хотят, чтобы я вас застрелила, Крис. Они все время повторяют, что вы втянете моего отца в еще большую беду.
— БИШОП, ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО — ТЫ МОЖЕШЬ ПРИМКНУТЬ К НАМ! — снова прокричала высокая. — ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ТАКИМ ЖЕ, КАК МЫ!
— Не светите мне в глаза, Эдит, — попросил Бишоп, отворачиваясь от лестничного колодца.
Обе женщины с облегчением вздохнули, и они возобновили свое изнурительное восхождение. Шаги внизу участились и стали громче. Приподняв раненого над ступеньками, Бишоп последним усилием воли увеличил скорость. Они добрались до площадки, завернули и начали подъем по следующему маршу. Топот все приближался; преследователи теперь бежали, подгоняя себя хриплыми звериными воплями и то и дело выскакивая из тьмы, как чудища из преисподней. Всего один этаж отделял их от той площадки, которую только что покинул Бишоп.
От страха Джессика почувствовала неимоверную слабость в ногах. То и дело прислоняясь спиной к стене, она медленно продолжала подниматься, направляя зажатый в вытянутых руках пистолет в сторону шумящей толпы, которая подступала все ближе и ближе. Из открытых дверей сверху повеяло холодом с улицы, послышались голоса, и света стало еще больше.
— Кто это там внизу? — грубо спросил чей‑то голос.
— Смотри, Харри, тут кто‑то есть! Несколько фонарей ярко осветили Джессику.
— Боже, у нее пистолет в руках!
Эдит, уже скрывшаяся за поворотом лестницы, быстро спустилась на несколько ступенек и направила свой фонарик в сторону, откуда доносились голоса.
Столпившиеся на верхней площадке мужчины и женщины с удивлением смотрели на Джессику. Очевидно, это были соседи, решившие для безопасности собраться вместе, когда отключили электричество.
— Уходите! — крикнула Эдит. — Если хотите уцелеть, разойдитесь по своим домам и хорошенько запритесь.
— Сначала объясните, что здесь происходит, мадам, — сказал какой‑то мужчина. Его мощный фонарь отбрасывал широкий нечеткий конус света. — Почему у этой девушки в руках пистолет?
— Они наверняка имеют отношение к аварии, — высказал предположение кто‑то.
Бишоп стоял рядом с Эдит, но вне поля зрения этих людей.
— Посветите вниз, Эдит, — шепнул он. — Покажите им эту толпу.
Медиум нагнулась над перилами и направила фонарь вниз. Луч света вырвал из темноты притаившихся существ.
— Ого, сколько их там! — Все направили фонарики вниз, и преследователи, застонав, словно от боли, стали прикрывать глаза.
— Господи, да они забили всю лестницу дома!
Какой‑то скорчившийся от света человек втянул голову в плечи и полез вперед. За ним последовал другой.
— Они поднимаются! — воскликнула какая‑то женщина, сидящая наверху.
Мужчина с ярким фонарем спустился на несколько ступенек и остановил ползущего мощным ударом тяжелого ботинка.
— Мне это все надоело! — только и сказал он.
Но все силы ада, казалось, вырвались на свободу. Приостановленные светом одержимые, издавая безумные вопли и прикрывая глаза руками, хлынули вперед и навалились на человека, безрассудно осмелившегося бросить им вызов. Все бросились ему на выручку, на всех этажах замелькали фонари; жильцы, как по сигналу, отважились наконец покинуть свои квартиры — любопытство пересилило осторожность. Увидев на лестнице толпу, многие снова попрятались, но и многие решили, что с них хватит: если власти бессильны предпринять что‑либо против этого нашествия, то они постоят сами за себя. Если бы кое‑кто из жильцов не подчинился ранее Тьме, пока все они сидели без света, шансов на победу в этой жестокой битве оставалось бы куда больше. Но жители этого дома были не в состоянии сразу определить, кто их союзник, а кто враг.
Бишоп схватил Эдит за руку:
— Поторопите Джессику — надо идти дальше.
Медиум ничего не возразила, так как понимала, что он задумал: крыша, если только они успеют до нее добраться, — самое безопасное место. Она взяла Джессику за руку и потащила ее наверх, догоняя Бишопа и Кьюлека. Они достигли следующего этажа, и стоявшие там люди с удивлением посмотрели на них.
— Запритесь в своих квартирах до приезда полиции, — в который раз призывал их Бишоп. — И не связывайтесь с этой толпой — их слишком много.
Они посмотрели на Бишопа так, словно он сам был безумцем, и переключили внимание на неразбериху звуков и огней, мелькающих внизу. Он не стал выяснять, вняли они его совету или нет, и продолжил свой путь наверх, несколько придя в себя от холодного воздуха, проникающего в открытые двери на крышу. Дрожа всем телом, Кьюлек тоже пытался ему помогать, но спотыкался на каждой ступеньке.
— Мы уже почти дошли, Джейкоб. Еще совсем немного. — Бишоп видел, что силы покидают слепца. Левая рука Кьюлека прижималась к животу.
Увидев, что лестница привела на верхний этаж, Джессика не могла не вскрикнуть от радости: до крыши теперь было рукой подать. Обняв отца, она потащила его вместе с Бишопом. Эдит еле передвигала ноги и тяжело дышала. Ее полное тело не было приспособлено для таких тяжелых испытаний. Хватаясь одной рукой за перила, она медленно подтягивала себя вперед, и каждая новая ступенька стоила ей неимоверных усилий. «Уже близко, — повторяла она себе, — совсем уже близко, еще несколько шагов, всего несколько».
Человек, поджидавший их наверху, был смотрителем этого здания. Он жил на первом этаже, но сегодня вечером решил подняться на десятый, чтобы сделать последнее предупреждение проживающим там пожилым супругам. Он уже предупреждал их, во всяком случае старика. Муниципалитет строжайше запрещает мочиться в лифтах. Старик отрицает, что это он, и обвиняет во всем мальчишек, которые болтаются по всему микрорайону, портят имущество и отравляют местным жителям существование. Эти маленькие ублюдки бьют окна, пишут на стенах всякую похабщину и с утра до поздней ночи торчат в подъездах, устраивая там сущий ад. Лифты они просто обожают, и слишком частые их поломки возникают главным образом потому, что мальчишки копаются в кнопках, препятствуют закрыванию дверей, открывают двери между этажами и скачут в кабине во время движения. Мальчишки, конечно, тоже гадят в лифтах, но главным виновником этого преступления являются не они. Нет, это все проделки старика, что бы он там ни говорил. Одному Богу известно, зачем таких старых людей поселили под самой крышей. Когда лифты выходят из строя, старики оказываются в весьма затруднительном положении. Другая проблема — и это тоже относится к делу — состояла в том, что оба лифта были тихоходными, поскольку слишком быстрые спуск и подъем пугали жильцов до полусмерти. Если вы в годах и к тому же большой любитель выпить, а ваш мочевой пузырь уже не так надежно держит жидкость, то подъем на лифте может иногда показаться бесконечным. К сожалению, у старика давным‑давно прошли его лучшие годы, и его мочевой пузырь начал сдавать. Другие жильцы не раз жаловались на то, что, столкнувшись с ним в дверях лифта, замечали под ним лужу. И как бы любезно он ни раскланивался, мерзкий запах мочи так и бросался в нос, когда он проходил мимо. Не обращая внимания на протесты старика, смотритель уже трижды его предупреждал, а сегодня решил поставить в известность и старую леди. Или она будет держать своего мужа в узде, или их выселят. ВЫСЕЛЯТ. Кроме шуток. Нечего мочиться в лифте. Мало того, что ему приходится выслушивать назойливые жалобы квартиросъемщиков по поводу отопления, водопровода, хулиганства, квартирной платы, лифтов, неисправных коллекторов, шума и соседей, так он должен еще вытирать лужи, оставленные слабоумным старикашкой, страдающим недержанием мочи. Иногда смотритель любил помечтать о том, как было бы здорово заложить в каком‑нибудь укромном уголке бомбу с часовым механизмом, завести ее на тридцать минут и отправиться в ближайшую пивную; сидеть там над кружкой горького и жевать пирог с телятиной и ветчиной, наблюдая за стрелкой и поглядывая через окно на высокое здание, потом заказать еще одну пинту и, пока отсчитываются роковые секунды, перекинуться парой шуток с владельцем. Затем великолепный взрыв, и этажи рассыпаются, как игральные карты или как заводские трубы, которые, как он видел в одном фильме, складываются, как телескоп, когда их подрывают у основания. Отныне и навсегда — никаких квартиросъемщиков, никаких жалоб, никакой беготни. Все уничтожено, все мертво. Восхитительно...
Смотритель был где‑то на уровне пятого этажа, когда свет внезапно погас и лифт остановился. Изрыгая проклятия, он начал шарить в темноте и нащупал аварийную кнопку. Он надеялся, что его жена, эта безмозглая кобыла, услышит сигнал, но, понажимав на кнопку битых десять минут, он понял, что остановка вызвана не поломкой подъемного механизма, а чем‑то другим. «Электричество отключили, сволочи», — сказал он про себя.
Сидеть в кромешной тьме было страшновато. Но, как ни странно, довольно уютно — почти как в материнской утробе. Или в могиле, где единственная компания — это Ничто. Однако скора он обнаружил, что не совсем одинок в темной кабине.
Через некоторое время смотрителю удалось открыть дверь. Он на ощупь определил, что до следующей площадки осталось не более трех футов. Открыть двери шахты оказалось немного сложнее, но он проявил упорство, мобилизовав все те резервы, которые, как подсказали ему голоса, у него имелись. Странная штука — едва ты понял, что способен что‑то сделать, это становится осуществимым.
Остаток пути он проделал пешком, и окружающая тьма уже нисколько его не беспокоила. Когда он открыл дверь на площадку десятого этажа, на него с воем налетел ветер, но он лишь усмехнулся и прошел по короткому коридору направо, к квартире пожилых супругов. Сначала они не хотели открывать, и ему пришлось долго их уговаривать, объясняя, что у него к ним официальное дело. Старуху он прикончил первой, использовав для этой цели швабру, которая стояла в прихожей. Сбив старуху с ног, он до упора засунул ручку швабры ей в глотку. Со стариком, и не подумавшим прийти жене на выручку, а притаившимся в спальне под кроватью, ему пришлось повозиться довольно долго. Смотритель расхохотался, прошлепав по вонючей луже, растекавшейся из‑под кровати, вытащил оттуда старика и, наслаждаясь его каркающими воплями, поволок на кухню, где было так много безобидных орудий убийства. К сожалению, сердце его жертвы отказало раньше, чем была закончена работа, но он все равно успел получить массу удовольствия. Мочиться в лифте старик больше уж не будет. Никогда.
Смотритель сидел возле еще теплого трупа и блаженствовал: отныне он волен делать все, что ему заблагорассудится, и открывать все новые и новые запретные ощущения. Свобода пришлась ему по вкусу. Через некоторое время внизу взорвался грузовик, и небо за окнами озарилось оранжевыми всполохами. Смотритель выбрал один из окровавленных кухонных инструментов, вышел на площадку и замер в ожидании.
Еще не увидев его, Эдит Метлок ощутила его присутствие. Она уже почти дошла до конца лестницы, как вдруг остановилась: ее разум перестал воспринимать крики и шум борьбы, доносившиеся снизу, и сосредоточился на том, что находилось впереди. Продолжая цепляться одной рукой за поручень и опираясь коленом о ступеньку, она медленно посветила фонариком вверх — медленно, потому что смертельно боялась того, что должен был осветить луч: интуиция подсказывала ей, что это будет нечто ужасное. Показались ноги, колени, торс. Человек был в синем рабочем комбинезоне, и когда луч фонаря скользнул выше, она увидела в его руках окровавленный кухонный нож с коротким лезвием, каким обычно разделывают мясо. Человек ухмылялся, но его зубы и рот были в крови, кровь текла по его подбородку. Весь его комбинезон был забрызган кровью. Она поняла, что это безумец, и закричала, когда он спустил ногу на одну ступеньку.
Первый взмах маленького ножа не попал в цель, поскольку смотритель был ослеплен светом фонаря, но второй рассек ее поднятую для защиты руку. Рука сразу онемела, словно по ней ударили не режущим инструментом, а молотком. Эдит покачнулась, и луч фонарика, который она держала в другой руке, запрыгал по потолку и стенам. Не отпуская Кьюлека и крепко ухватившись за перила, Бишоп остановил ее падение своим навалившимся на нее телом. От его тяжести она едва не потеряла равновесие, но все же устояла. Раскинув на ступеньках свои толстые ноги, Эдит прислонилась к перилам; к счастью, она не выронила фонарик. Убедившись, что она не скатится, Бишоп выхватил у нее фонарик и направил его вверх. Человек медленно продолжал спускаться, и застывшая на его губах кровь делала его ухмылку еще более отвратительной.
Бишоп попытался отступить, но безжизненное тело Кьюлека стесняло его движения. Эдит вцепилась в ноги безумца и дергала за штанины, стараясь, чтобы он потерял равновесие. Бесполезно: он оказался слишком сильным.
В бетонных стенах выстрел из пистолета 38‑го калибра прогремел особенно оглушительно. Пуля раздробила грудную кость смотрителя в тот миг, когда он уже начал опускать занесенный над головой нож. Он вскрикнул и упал навзничь, выронив его, нож лишь скользнул по телу Эдит Метлок, не причинив ей вреда. Смотритель перевернулся на живот и хотел отползти, но, не успев добраться до верхней ступеньки, конвульсивно взбрыкнул ногами и съехал вниз, натолкнувшись на Джессику. Она продолжала целиться в пустое пространство, которое только что занимал смотритель; дымок спиралью поднимался из дула, распространяя в воздухе острый запах кордита. Шум внизу прекратился, словно этот единственный выстрел остановил сражение. Но Бишоп знал, что тишина продлится недолго.
Он помог Эдит встать и мельком взглянул на ее порез. Рана была длинной, но не слишком глубокой — Эдит свободно владела этой рукой. Бишоп подтолкнул ее к верхней площадке и последовал за ней, держа Кьюлека на весу. Лестница заканчивалась небольшой площадкой, отделенной от короткого коридора, ведущего в другую часть здания, желтой двустворчатой дверью. Металлические перила заворачивали налево, превращая маленькую площадку, где стоял Бишоп, в балкон, с которого просматривался весь лестничный колодец. В конце площадки была дверь, служившая, как он предположил, пожарным выходом для жильцов верхних квартир, расположенных по ту сторону коридора. Посветив фонариком в потолок, он нашел то, что искал: большой люк и ведущую к нему металлическую лесенку. Лесенка была снабжена простейшим приспособлением, препятствующим проникновению на крышу детей и злоумышленников, — деревянной перекладиной, цепями прикованной к лесенке в верхней и нижней части.
Шум сражения возобновился, и Бишоп сбежал на несколько ступенек вниз к Джессике. Ему пришлось разжать ее стиснутые пальцы, забрать пистолет и силой провести мимо того места, где несколько минут назад стоял человек в комбинезоне.
— Позаботьтесь о своем отце, Джессика, — резко сказал он, подталкивая ее к Кьюлеку. Бишоп понимал, что после убийства она в шоке, и вывести ее из этого состояния можно было, только привлекая ее внимание к другим проблемам; после всего, что они испытали, недолго было и окончательно спятить. Джессика опустилась на колени возле отца и нежно его обняла.
Бишоп посветил на нижнюю блокирующую цепь лесенки и подергал, чтобы выяснить, насколько она прочна. К его удивлению, цепь распалась в его руке — дети уже поработали над одним из ее звеньев, распилив его, но, очевидно, оставили на месте до тех пор, пока не распилят цепь наверху. Для детей вторая цепь находилась слишком высоко, но до нее легко могли дотянуться ремонтники или смотритель. Бишоп взялся за цепь и дернул. Она выдержала.
Бишоп чертыхнулся. Может, воспользоваться пожарным выходом и проникнуть в какую‑нибудь из квартир, выходящих на задний двор? Нет, там они окажутся в западне; эта решительно настроенная толпа легко туда прорвется. Крыша оставалась самым надежным вариантом — там можно задержать хоть целую армию. Надо как‑то разбить цепь или взломать замок; пистолет для этого вполне годится.
— Эдит, подойдите к Джессике!
Бишоп стал вполоборота к своей цели и сильно прищурился, моля о том, чтобы пуля не отрикошетила. Прогремел выстрел, и пуля, изменив направление, застряла в стене над пожарным выходом. Цепь упала на пол, толстая доска свалилась с лесенки, подпрыгнула и легла на перила. Не теряя времени, Бишоп поднялся и толкнул люк. Он не сдвинулся с места.
Бишоп сунул пистолет в карман и осветил люк фонарем; у самого края квадратной металлической дверцы было маленькое отверстие.
— Эдит, быстро — подержите фонарик! Она подошла и взяла у него из рук фонарь.
— Направьте свет на скважину.
Несмотря на то что после выстрела в ушах у него все еще стоял звон, Бишопу показалось, что он слышит приближающиеся шаги. Выбора не было, и, надеясь на лучшее, он прижал пистолет к скважине. Отдача в ограниченном пространстве толкнула его руку вниз, в лицо посыпались обломки металла и дерева. Он втянул голову в плечи и чуть не отпустил перекладину, за которую держался. Затем толкнул дверцу рукой, в которой сжимал пистолет. Ему показалось, что дверца не поднимается, и он обмер от страха, но, усилив давление, облегченно вздохнул — она сдвинулась. Он поднялся на следующую перекладину и толкнул посильней — дверца открылась полностью. Бишоп спрыгнул на площадку.
— Поднимайтесь, Эдит, — сказал он и взял у нее фонарик. Проследив, как она карабкается, подсказал, что пролезть в отверстие можно с помощью специальной рукоятки. Она нашла, за что ухватиться, и довольно быстро втащила свое полное тело наверх, причем раненая рука почти не затруднила ее движений. Бишоп поднялся на несколько перекладин и вернул ей фонарик.
— Посветите нам, — попросил он, спрыгнув, и подошел к Джессике с Кьюлеком. — Попробуем поднять его на крышу, Джессика.
Услышав голос Бишопа, Кьюлек открыл глаза.
— Я сам, Крис, — сказал он слегка заплетающимся языком. — Вы только поднимите меня на ноги, хорошо?
Упрямство и сила воли этого человека вызвали у Бишопа мрачную улыбку. Они с Джессикой подняли его, и Кьюлек закусил губу, чтобы не закричать от боли; он чувствовал — что‑то разладилось у него внутри. И все же идти надо; он не может допустить, чтобы его одолели Силы Тьмы. Вопреки слабости и боли в его мозгу продолжала биться какая‑то мысль, мысль, которая стремилась вырваться оттуда и... и что? Но едва он пытался сосредоточиться, у него начиналось сильное головокружение. Решение, казалось, совсем близко, вот оно, но преграда все же была непреодолима.
Они подвели Кьюлека к лестнице, и Бишоп велел Джессике подняться первой.
— Я буду подталкивать снизу, а вы постарайтесь втащить его наверх.
Она быстро взобралась по лесенке и скрылась в люке. Бишоп предполагал, что на крыше здания устроена какая‑то будка — вроде тех, в которых обычно помещаются двигатели и блоки лифта или цистерны с водой. Из отверстия показалась Джессика и протянула вниз руку.
Бишоп помог Кьюлеку ухватиться за перекладину и сразу понял, что слепцу никогда не одолеть эту лесенку. Кьюлек цеплялся руками за перекладину, но сил на то, чтобы двигать ногами, у него не оставалось. Времени было в обрез, ибо шаги за спиной неумолимо приближались.
Первый преследователь оказался почти на вершине лестницы, еще двое — где‑то в середине последнего лестничного пролета. В широком треугольнике света из отверстия на потолке Бишоп увидел, что все трое находятся в крайне запущенном состоянии, которое уже превратилось в опознавательный знак давних жертв Тьмы, подчинившихся ей несколько недель назад. У них были почерневшие лица и грязная, рваная одежда; неизвестно, где скрывались эти люди в дневные часы, но это, несомненно, было какое‑то темное подземелье или убежище, где не мог существовать ни один нормальный человек. Устремив на Бишопа глубоко запавшие бессмысленные глаза, первый из них, пошатываясь, двинулся вперед. На свету отчетливо проступили безобразные гноящиеся шрамы на его лице.
Бишоп достал пистолет и направил его в наступавшего на него человека, но тот не обратил внимания на оружие — ведь он, в сущности, был мертв, поэтому не знал страха. Бишоп нажал на спусковой крючок, и боек щелкнул по пустому барабану. Он в ужасе нажал второй раз, хотя знал, что револьвер пуст и все пули израсходованы.
Преследователь подслеповато прищурился и широко расставил руки, чтобы схватить его, и тогда Бишоп стал отбиваться пистолетом как дубинкой. Удар раздробил преследователю переносицу, но он продолжал наступать, словно боль ничего для него не значила; кровь струилась из раны, усугубляя нелепость его наружности. Бишоп пригнулся и отбросил его к лестнице сильным толчком в грудь. Увидев на площадке единственный предмет, который можно было использовать как оружие, Бишоп отбросил ставший бесполезным пистолет и поднял тяжелую деревянную перекладину, покоившуюся на перилах балкона. Недочеловек еще копошился на верхней ступеньке, когда Бишоп запустил в него перекладиной. Тот кубарем полетел прямо на своих собратьев, уже почти добравшихся до лесенки, и все трое покатились вниз. Их истощенные тела скользили по бетонным ступеням, а следом неслась тяжелая доска. Они остановились только у поворота лестницы, где стояла высокая женщина и внимательно смотрела наверх.
Увидев ее в полумраке, Бишоп задрожал от ненависти. Ему снова захотелось броситься вниз и убить ее — не в наказание за то, чем она стала, а за то, чем она была всегда; вместо этого он обхватил Кьюлека и начал карабкаться вместе с ним по лесенке. И в тот миг, когда он подумал, что последние силы на исходе, сверху на помощь протянулись руки, и его ноша стала заметно легче. Хватаясь за его одежду, подтягивая под мышки, Джессика и Эдит вместе потащили слепца наверх. Бишоп сделал последнее усилие и подтолкнул Кьюлека снизу; женщины получили возможность ухватиться за старика покрепче и протащили верхнюю часть его тела через отверстие. Но Бишоп недолго испытывал чувство облегчения, потому что другие — враждебные — руки уже схватили его за ноги и тащили в обратном направлении. Ступни соскочили с перекладины, и он упал прямо на столпившихся у лесенки людей. Пытаясь расчистить пространство вокруг себя, он замолотил руками и ногами, разбрасывая копошащиеся вокруг него фигуры. Он слышал, как закричала Джессика, и это почему‑то привело его в еще большее отчаяние.
Бишоп почувствовал, что его приподнимают, и понял, что они собираются сделать; перила балкона стремительно приближались, и перед его глазами разверзлась пугающая чернота лестничного колодца.

Глава 30

Тело Бишопа выскользнуло из их рук, коснулось перил и начало с них сползать; уходящие вниз этажи походили на водоворот, темная сердцевина которого жаждала его засосать. Он закричал, но инстинкт самосохранения взял верх над парализованным страхом сознанием. Как только его отпустили, он схватился за перила, промелькнувшие в нескольких дюймах от его лица, и повис в пустоте. Задохнувшись от боли в вывихнутом плече, он чуть не разжал пальцы, но все же удержался и одним движением повернулся лицом к перилам. Одну ногу ему удалось закинуть на нижнюю балку лестничной площадки, и это дало ему несколько секунд на то, чтобы собраться с силами.
Кто‑то ударил его по руке, и он увидел над собой высокую женщину. Хотя ее лицо было неразличимо во мраке, Бишоп знал, что это она. И несмотря на беспомощность, снова ощутил прилив ярости. Кто‑то схватил Бишопа за волосы и стал толкать вниз. Бишоп завертел головой, чтобы сбросить с себя эту руку, но она просто повторяла его движения и упорно продолжала толкать. Кто‑то просунул ногу между металлическими стойками и пинал Бишопа в грудь. Едва выдерживая эти бешеные атаки, он заметил, что среди нападавших была и какая‑то девица, почти подросток. Еще один подошел к перилам, но, не имея возможности близко подступиться к Бишопу, стоял рядом и криками подбадривал остальных.
У Бишопа онемели руки, и он понял, что долго такое не выдержит. Высокая сменила тактику и начала один за другим разжимать его пальцы. Удары девицы вынуждали Бишопа держаться подальше от перил; рука, вцепившаяся в волосы, настойчиво толкала его голову. Оторвав одну руку Бишопа от поручня, высокая издала вопль ликования; он повис на другой, зная, что от неминуемого падения его отделяет всего несколько секунд.
И тут, царапаясь и раздавая удары ногами направо и налево, в толпу влетела Джессика, беспощадная в своем стремлении помочь Бишопу. Оттащив от перил девицу, она с такой силой швырнула ее в стену, что та лишилась чувств. Затем набросилась на того, кто держал Бишопа за волосы, вонзив ногти ему в лицо. Он отпустил Бишопа и попытался ее схватить, но оказался бессилен перед неудержимым натиском и упал, прикрывая лицо руками. Вытянув перед собой руки, на Джессику двинулся один из тех, кто наблюдал за расправой над Бишопом.
— Нет! — заорала высокая, понимая, что Бишоп гораздо опаснее, чем им кажется. — Помоги мне!
Он остановился, перегнулся через перила и начал дубасить Бишопа кулаком по голове. Удары оглушили Бишопа, и он сделал то единственное, что ему оставалось: прыгнул.
Используя имеющиеся у него точки опоры, он оттолкнулся и выбросил руки к перилам идущей вниз лестницы справа от него. Казалось, он на целую вечность завис в пустоте, и наблюдавшая за ним из люка Эдит Метлок в ужасе закрыла глаза, не в силах смотреть на этот отчаянный прыжок. Ударившись о края бетонных ступеней и вертикальные стойки перил, он ухватился одной рукой за наклонный поручень. Со скоростью, возможной только в экстремальной ситуации, он подтянулся и перемахнул через перила. Не останавливаясь, взбежал по ступенькам и схватил за грудки человека, которого оттесняла назад Джессика. Бишоп рванул его на себя, развернулся и бросил за спину. Приземлившись на третьей ступеньке от нижней площадки, человек коротко вскрикнул и скатился вниз, уже не издав более ни звука, и застыл бесформенной грудой среди прочих стенающих раненых.
Но и тут Бишоп не остановился; пробежав мимо Джессики, он плечом ударил человека, стоявшего рядом с высокой. Оба упали, но Бишоп в отличие от своего противника был в здравом уме и двигался быстрее. От удара кулаком по задранному лицу голова безумца стукнулась о бетонный пол. Бишоп обеими руками схватил его за волосы и, приподняв голову почти на фут, бросил вниз. Тошнотворный хруст свидетельствовал о том, что некоторое время этот человек не будет представлять никакой угрозы.
Кто‑то вцепился сзади в глаза Бишопа и вонзил в них ногти; он понял, что это высокая. Он закинул голову назад, и давление на глаза немного ослабло. Затем его неожиданно отпустили. Он отполз на коленях и увидел, что высокую держит Джессика, обхватив ее руками за пояс и за плечи. Но высокая была слишком сильна и слишком коварна; резко отведя локоть назад, она попала Джессике как раз под ребра. Джессика согнулась пополам, и высокая, обернувшись, нанесла ей два удара кулаком в грудь. Джессика закричала и рухнула на пол. Лица высокой во мраке не было видно, но Бишоп чувствовал на расстоянии, что ее глаза излучают ненависть. Обнажив зубы в каком‑то зверином оскале, она как одержимая бросилась на Бишопа и пронзительно завизжала.
Он встал, чтобы дать ей отпор, но она успела вцепиться ему в горло — ее сила и свирепость достигли нечеловеческих пределов. Но Бишоп помнил, как она порочна, помнил страшную смерть Агнес Киркхоуп и ее служанки, покушение на Джейкоба Кьюлека, убийство полицейского. Сожжение Линн. Она была добровольным орудием той грязной силы, которая присутствует в каждом человеке — мужчине, женщине или ребенке; она была жрицей и подстрекательницей этой силы, существом, которое поклонялось Тьме в человеческой душе. Бишоп бросил высокую спиной на перила и увидел ее глаза — малюсенькие черные лужицы в мутно‑коричневых радужных оболочках, узкие щели, за которыми скрывалось что‑то безгранично темное. Брызгая слюной, она сдавила горло Бишопа и, вытянув шею, попыталась вонзить в него зубы. Он содрогнулся всем телом от бешенства, и в нем забурлила кровь, переполняя вены и артерии. Одним мощным рывком он сгреб в охапку ее ноги и оторвал их от пола; несмотря на быстроту движения, оно казалось ему замедленным, словно во сне. Еще выше, выше... и вот ее спина уже лежит на перилах, ее хватка ослабевает, ее крик превращается в крик ужаса. Еще выше, и она нависает над чернеющей пустотой, в которой несколько минут назад побывал и он. Еще выше... Пока равновесие не нарушилось и, выскользнув из его рук, она камнем не полетела вниз, не переставая визжать, стукаясь о торцы ступенек и дробя в полете руки и ноги; позвоночник наверняка сломался раньше, чем она шлепнулась где‑то далеко внизу на бетон.
Свесившись через перила, Бишоп почувствовал, что его силы теперь окончательно иссякли. Он ни о чем не мог думать больше, не мог рассуждать; желание немедленно опуститься на пол стало единственным и почти неодолимым. Но доносившиеся снизу крики стали громче, по каменным ступеням загрохотали шаги. И Бишоп опять увидел обращенные к нему лица, временами исчезавшие во мраке, и ползущие по перилам руки — сражение с жильцами закончилось, и толпа снова поднималась наверх. Чья‑то рука оттащила Бишопа от перил к лесенке, ведущей на крышу. Джессика взмолилась, чтобы он поднялся в укрытие. Ее измученное лицо было мокрым от слез.
— Сначала вы, — сказал он.
— Быстрее! — донесся из люка голос Эдит. Толпа уже преодолевала последний пролет лестницы, и самые крепкие бежали довольно резво. Свет фонаря странным образом потускнел, как будто ночная тьма надвигалась сюда вместе с ними.
Джессика не мешкая взобралась на лесенку и скрылась в отверстии. Бишоп подпрыгнул с отчаянием загнанного зверя и заставил свои ватные ноги проделывать какие‑то движения, карабкаясь наверх. Кто‑то схватил его за лодыжку, и он лягнулся, ободрав каблуком лицо преследователя; тот кубарем свалился на пол. Бишоп перекатился через край отверстия, и люк за ним захлопнулся. Эдит и Джессика упали на крышку, по которой снизу уже барабанили кулаками. К счастью, крышка люка была прочной. Кроме того, они знали, что забраться на лесенку и пытаться открыть люк может только один человек, не больше. Они замерли в полумраке; фонарик тускло освещал подъемный механизм лифта, Эдит и Джессика навалились на крышку люка, полностью выдохшийся Бишоп лежал на спине и пытался совладать с дыханием, Кьюлек — на боку у стены. И каждый из них прислушивался к приглушенным злобным выкрикам, доносившимся снизу, к ударам по крышке люка, ощущая гнетущее присутствие Тьмы, проникшей и в маленькую будку на крыше десятиэтажного дома.
Ветер, словно и он превратился в невидимую враждебную силу, с воем носился за стенами будки. Кто‑то по‑прежнему зондировал сознание Эдит Метлок, но она упорно сопротивлялась, отказываясь слушать голоса, нашептывающие угрозы. Она в эту минуту думала только о своих друзьях и мысленно воздвигла между ними и Тьмой воображаемую" стену света.
Скоро шум затих и удары по крышке люка прекратились. Приподнявшись на локте, Бишоп задышал ровнее.
— Ушли? — спросил он, не смея на это надеяться.
— Не думаю, — ответила медиум. — Не думаю, что они отступятся, прежде чем получат Джейкоба.
— Но зачем им мой отец? — спросила Джессика. — Вы сказали, что они его боятся. Почему? Что он может им сделать?
— Мне кажется, я близок к разгадке, Джессика.
Все повернули головы на звук слабого, дрожащего голоса Кьюлека. Эдит подняла фонарик и посветила туда, где он сидел спиной к стене, упершись руками в пол, чтобы не упасть. Он как‑то странно уменьшился, щеки ввалились, полузакрытые глаза казались сонными. Не в силах подняться на ноги, Джессика быстро подползла к нему на коленях, за ней Бишоп.
Джессика нежно взяла руку отца, погладила его по щеке. Он приподнял веки и попытался улыбнуться дочери. Она прижалась к нему лицом, испытывая страх, причина которого была ей неизвестна; этот страх не имел ничего общего с реальной опасностью, которая им угрожала, и беспокойство о ранах составляло только его часть. Кьюлек хотел что‑то сказать, но она прижала к его губам ладонь.
— Не надо, отец. Береги свои силы. Скоро придет помощь, я уверена.
Он дрожащей рукой отодвинул ее руку.
— Нет, Джессика... сегодня ночью... нам никто... не поможет.
— Мы передали сообщение в полицию, Джейкоб, — сообщил Бишоп. — Они постараются к нам приехать.
Кьюлек устало повернул голову в его сторону:
— Они бессильны против этого... страшного явления, Крис. Сражаться с этим... должен каждый человек сам. Но это можно победить. — С каждым словом его голос делался тверже.
— Как, Джейкоб, скажите?
— Прижляк... Прижляк понял, как высвободить зло, заключенное внутри него. В момент смерти он понял, как управлять этим злом. Неужели вы не видите, что его смерть стала чем‑то вроде откупоривания сосуда, содержимое которого вышло на свободу? Содержимым была его душа, а его воля оказалась достаточно сильной, чтобы даже после смерти управлять собственной душой.
— Это невозможно!
— Годы, Крис, годы ушли на подготовку его интеллекта к этому финальному моменту. — Кьюлек глубоко вздохнул и закашлялся, согнувшись пополам и содрогаясь всем телом. Когда приступ закончился, они помогли старику сесть, прислонив его спиной к твердой кирпичной стене, и с ужасом заметили, что его губы и подбородок забрызганы кровью. Он перевел дыхание и открыл глаза. — Неужели вы не понимаете? На протяжении долгих лет Прижляк со своими последователями занимался какими‑то темными делишками, с помощью которых он накапливал энергию зла, направляя сознания своих коллег в единое русло, и главное, что ему осталось, — это преодолеть барьер жизни.
— И думаете, он знал, что сможет продолжать в том же духе после смерти?
Кьюлек снова закрыл глаза.
— Знал. Это был необыкновенный человек, намного опередивший всех в своем духовном развитии. Он сумел воспользоваться теми участками мозга, о которых мы почти ничего не знаем. Для нас его наука, его сознание остаются тайной; Прижляк разгадал некоторые его секреты.
— Джейкоб прав, — сказала Эдит Метлок. — Они боятся его потому, что он знает правду.
— Но у меня нет ответа! — с горечью воскликнул Кьюлек.
Эдит хотела что‑то сказать, но только посмотрела на люк и прислушалась.
— Они еще здесь, — шепотом произнесла она. — Что‑то двигают, я слышу скрип.
Джессика и Бишоп подошли и тоже прислушались, стараясь дышать как можно тише. И они не увидели тонкой струйки крови, которая появилась в уголке рта Кьюлека, побежала по подбородку, образуя лужицу на шее и капая ему на грудь. Затем струйка стала шире и полилась с подбородка непрерывным потоком.
Скрип внизу внезапно прекратился, и наступила тишина. Все трое вздрогнули от неожиданности, когда сильнейший удар по крышке люка приподнял ее на несколько дюймов.
— Боже, они решили протаранить его! — ужаснулся Бишоп, снова впадая в панику.
Снизу ударили еще раз, и Бишоп с Джессикой присоединились к Эдит, придавив крышку люка весом своих трех тел. Но крышка все равно продолжала медленно приподниматься.
— Должно быть, они притащили из какой‑нибудь квартиры стол и залезли на него. Сейчас, мне кажется, толкают уже несколько человек.
Бишоп взял у медиума фонарик и посветил вокруг в поисках какого‑нибудь орудия, которым можно будет встретить того, кто попытается пролезть к ним. В стене будки были маленькие окна и дверь, ведущая на крышу; рядом располагались блоки и мотор лифта. Угрожающе чернело отверстие шахты. Но никаких инструментов — ничего такого, что можно было бы использовать как оружие, — в будке не нашлось. Крышка приподнялась под ними на несколько миллиметров, и в щель просунулся толстый железный прут, чтобы крышку было невозможно плотно закрыть. Бишоп подергал прут, но тот был заклинен намертво. Снизу края крышки обхватили чьи‑то пальцы, и давление на крышку стало еще сильнее. Щель еще расширилась, и все они услышали скрежет, производимый каким‑то предметом, который просовывался внутрь в качестве дополнительного рычага. Они попытались разжать пальцы того, кто сжимал края крышки, но тот, кто это делал, перехватывал крышку в другом месте. Их мышцы едва не лопались от усилий, но крышка продолжала приподниматься. В щель пролезла чья‑то рука и схватила запястье Джессики. Она закричала.
И в это мгновение загорелось электричество.
Свет хлынул в будку из отверстия, ослепляя их своей внезапностью. Механизм лифта ожил, блоки начали вращаться, кабина поехала наверх. Снизу раздались крики, и крышка упала на просунутые в щель предметы. Руки исчезли. Послышалось беспорядочное шарканье ног по площадке, вопли упавших и топот спасающихся бегством.
Эдит и Джессика заплакали от облегчения, моля, чтобы на этом кончились их испытания — хотя бы на сегодняшний день. Бишоп осторожно приоткрыл люк, металлические прутья тотчас выскользнули и со звоном упали на бетонную площадку. Верхняя часть лестницы была пуста, если не считать нескольких неподвижно лежащих безжизненных тел. Остальные стремглав неслись вниз, расталкивая ослепших от света давних жертв Тьмы.
— Они ушли, — тихо сказал Бишоп. В будку ворвался ветер, и он, вздрогнув, обернулся на широко открытую дверь. Джейкоба на месте не оказалось.
Бишоп уронил крышку люка и бросился к двери. Женщины тоже увидели, что слепец пропал.
На крыше ветер чуть не сбил Бишопа с ног. Налетая с бешеной силой, он рвал одежду и хлестал по лицу. Бишопу пришлось даже прикрыть глаза.
Городские огни раскинулись перед ним гигантским серебристо‑оранжевым созвездием, и он замер, пораженный их рукотворной красотой, впервые в жизни осознав ее могущество. Не увидев нигде на крыше Кьюлека, Бишоп ужаснулся: на совершенно плоской ее поверхности виднелась лишь будка машинного отделения да вторая, подобная первой, где, как он полагал, размещались цистерны с водой. К нему подошли Эдит и Джессика, и все трое, предчувствуя недоброе, озирались по сторонам.
— Джейкоб! — воскликнула Эдит Метлок.
Джессика и Бишоп посмотрели в ту сторону и увидели наконец слепца, стоявшего в каких‑нибудь десяти ярдах от края крыши; на фоне городских огней они различили только его силуэт. Услышав их шаги, Кьюлек обернулся.
— Нет, — предостерегающе сказал он. — Здесь опасно. Все оставайтесь на месте.
— Отец, что ты делаешь? — перекрывая шум ветра, крикнула Джессика, умоляюще простирая к нему руки.
Кьюлек держался за живот, но стоял прямо, не желая поддаваться боли. Его лицо белело неясным пятном, но они заметили черноту, сползающую с его губ на подбородок. Он говорил неразборчиво, словно его горло переполняла кровь.
— Они хотели, чтобы я умер! Они хотели убить меня, пока я не нашел ответа... пока я не узнал, как я должен использовать свою собственную... — Кьюлек не договорил и, спотыкаясь, подошел к самому краю крыши.
— Нет! — закричала Джессика и, вырвавшись из рук Бишопа и Эдит Метлок, бросилась к слепцу. — Нет!
Кьюлек обернулся, посмотрел на Джессику, и его последние слова унесло ветром. Затем он шагнул в ночь, в бездну, в серебристо‑оранжевое созвездие городских огней.

Глава 31

Джессика остановила машину, Бишоп в очередной раз высунулся из окна, предъявив военному, проверяющему документы, специальный пропуск. Изучив его, сержант пригнулся и внимательно посмотрел на Эдит Метлок, сидевшую сзади. Удовлетворенный результатом проверки, он подал знак другому военному, стоявшему у полосатого красно‑белого шлагбаума; шлагбаум начал медленно подниматься. С тех пор как они въехали в зону, прилегающую к Уиллоу‑роуд, это была уже третья остановка. Скучающие от безделья военные, стоявшие у армейского грузовика, проводили взглядами машину; их любопытство бросалось в глаза не меньше, чем их снаряжение. После того, как три недели назад операция полностью провалилась, военные больше не желали рисковать. В ту ночь пострадало множество людей — полицейских, гражданских и даже военных; их мозг был поражен каким‑то химическим веществом, которое, как утверждают ученые, содержится во Тьме, и они стали набрасываться друг на друга, ломать прожекторы, которые служили им единственной защитой. Неразбериха в собственных рядах затруднила оборону от хлынувшей на площадку обезумевшей толпы. Началось страшное побоище, и только своевременное прибытие подкрепления спасло тех, кто не был поражен Тьмой, от полного разгрома. Операция обернулась каким‑то кошмаром, но это произошло потому, что они недооценили своего невидимого противника. Сегодня они подготовились намного лучше.
Обогнув стоявший у обочины грузовик, на котором был установлен огромный прожектор, Джессика выехала на середину улицы. Им уже не раз встречались такие машины; одни последние две недели служили для дополнительного освещения улиц, другие прибыли сюда специально для этой ночной операции. Большинство мощных прожекторов было приспособлено давать не узко направленный луч, а широкий поток света. Прожекторы поменьше были установлены на крышах и карнизах зданий; таким образом, участок, который, по всей видимости, считался в Лондоне наиболее опасным, буквально утопал в море огней. Комендантский час продолжал действовать по всему городу, но приобрел совершенно иной смысл по сравнению с военным временем. Ветераны, которые помнили ночные бомбежки, с некоторой иронией замечали, что если во время войны наказуемым проступком считалось несоблюдение затемнения, то теперь считается противозаконным не включать ночью свет.
По мере приближения к Уиллоу‑роуд Бишопа все более охватывало беспокойство. Взглянув на Джессику, напряженно сжимавшую руль, он понял, что ей тоже не по себе. Она почувствовала его взгляд и, быстро повернувшись к нему, нервно улыбнулась. После смерти ее отца они сблизились; возникшая с самого начала взаимная симпатия переросла в прочную дружбу — и даже в нечто большее. Они еще не стали любовниками, но знали, что, когда спадет напряжение и заживут душевные раны каждого из них, это произойдет. Оба испытывали желание, но это желание пока было невозможно осуществить, и недопустимо — осуществить наспех.
Джессика притормозила, когда выскочивший с Уиллоу‑роуд военный автомобиль бесцеремонно проехал прямо у них перед носом — водитель явно злоупотреблял тем, что на улицах было пусто. Вместо извинения он помахал им из окна и покатил дальше. Джессика сняла ногу с педали и повернула на Уиллоу‑роуд.
Хотя легкая близорукость и не позволяла Бишопу различить все детали, представшие перед ним, зрелище поразило его. Улица была запружена машинами всех типов, в основном военными и полицейскими. На открытых грузовиках были установлены прожекторы, а бронированные разведывательные автомобили неусыпно следили за всем, что происходило на улице. Повсюду то и дело встречались люди в форме, военные прохаживались по тротуарам, словно почетный караул. Все дома были открыты и обследованы с целью удостовериться в том, что там не прячутся жертвы Тьмы, не обнаруженные в предыдущих проверках. В глаза бросались ярко‑красные кузова пожарных машин и зловеще белеющие «скорые», присутствие которых указывало на то, что власти приготовились к самому худшему. Но больше всего Бишопа удивила картина, открывшаяся за припаркованными автомобилями и снующими людьми. Прилегающий к «Бичвуду» участок был странно оголен. Соседние дома снесены, и на их месте образовался огромный пустырь. Всевозможное оборудование и выстроившиеся по периметру автомобили мешали рассмотреть всю площадку целиком, но Бишоп догадывался о том, что лежит внутри ее границ, так как ему подробно изложили план проведения сегодняшней ночной операции. Власти были вынуждены, хотя и без особого энтузиазма, подключить Бишопа и Эдит Метлок к эксперименту, поскольку они безуспешно повторяли его три ночи подряд, но Тьма так и не появилась. Сикльмор, заместитель министра внутренних дел, которому посчастливилось уцелеть в катастрофе трехнедельной давности, предложил еще раз вызвать Бишопа и Эдит Метлок для оказания содействия. Последовали протесты, ибо ученые и технические специалисты, участвующие в эксперименте, утверждали, что Тьма не имеет никакого отношения к сверхъестественному; по их мнению, она являлась всего лишь носителем какого‑то неизвестного химического вещества, которое вызывает в гипоталамусе мозга реакцию, сопровождающуюся электрическими разрядами, проявляющими себя в крайне агрессивных действиях. Тьма — это не бесплотный мистический монстр, считали они, а физическое явление, своеобразный химический катализатор, который можно обезвредить только научными методами, а не спиритическими ритуалами. После смерти Джейкоба Кьюлека неустойчивый союз ученых и парапсихологов превратился в непримиримое противостояние. Однако Сикльмор настоял на своем. Три ночи неудач и три дня грозных окриков министра, требующего немедленных результатов, привели его в отчаяние; он не возлагал особых надежд на Бишопа и Эдит Метлок, но в тот раз, когда они присутствовали, хоть что‑то произошло.
Эдит Метлок молчаливо взирала с заднего сиденья на разнообразное военное и научное оборудование, и все глубже погружалась в отчаяние. Неужели все было напрасно? Неужели Джейкоб погиб зря? С тех пор Тьма не только не рассеялась, но даже еще более сгустилась. Эдит пыталась вступить с Джейкобом в контакт, но ее экстрасенсорные способности, казалось, исчезли, ибо ее перестали посещать видения и голоса. Как будто тонкая завеса между ней и миром духов превратилась в неприступную стену. Возможно, это произошло оттого, что она утратила веру.
Пек заметил их машину и, помахав, вышел на середину улицы. Джессика затормозила, и он наклонился к окну.
— Вы можете поставить машину чуть дальше, мисс Кьюлек, — сказал он и обратился к Бишопу: — Не могли бы вы с миссис Метлок последовать за мной?
Они вышли, а Джессика поехала дальше искать свободное место у обочины на переполненной автомобилями улице.
— Как она? — спросил Пек, кивая на удаляющуюся машину.
— Она пришла к убеждению, что смерть ее отца была бессмысленной. От этого ей еще тяжелее, — ответил Бишоп.
Пек подавил вздох. Ему вспомнилось, как он нашел их на крыше многоэтажного жилого дома — замерзших, измученных до полусмерти. Когда он с двумя полицейскими машинами направился к этому зданию, уже наступил рассвет; местонахождение Кьюлека выяснилось только благодаря настойчивости одного из местных жильцов. Он всю ночь пытался дозвониться до диспетчерской, но из‑за того, что линия была перегружена срочными вызовами, его сообщение получили только под утро. Быстро осматривая каждое тело на лестнице и не позволяя себе терять время на раненых, Пек со своими полицейскими неожиданно столкнулся с Бишопом, спускавшимся вниз. Он был страшно изможден и еле держался на ногах от физической и душевной усталости. Бишоп сказал, что женщины остались на крыше, а Джейкоб Кьюлек погиб. Только после того, как все были доставлены вниз, они сообщили Пеку, что Кьюлек в полном сознании прыгнул с крыши; Эдит Метлок считала, что смерть Кьюлека обеспечит победу над Тьмой. Медиум не впадала в истерику и говорила довольно спокойно. Дочь Кьюлека казалось, тоже находила в ее словах смысл, хотя горе девушки было безутешным. Когда Пек обошел вокруг здания и обнаружил тело Кьюлека, в нем вспыхнула ярость. Слепец сильно пострадал во время аварии — из того, что Пеку удалось выяснить, следовало, что у Кьюлека были повреждены внутренние органы и он был сильно контужен. Совершая этот прыжок, он явно находился в бреду, им бы следовало это заметить. И вот медиум делает из него нового мессию, чья смерть должна будет спасти человечество. Пек отвернулся от изуродованного тела и вернулся к ним, почти не скрывая своего раздражения. Слепца сначала, как выяснилось, выбросило через лобовое окно машины, затем его протащили по десяти лестничным маршам, Спасая от своры безумцев и зомби, и после всего этого он прыгнул с крыши — разве назовешь это славной смертью?.. Но, что странно, даже Бишоп прислушивался к бессмысленной болтовне медиума. Однако прошло три недели, а никаких признаков ослабления Тьмы не наблюдалось. Они, конечно, ошибались и Пеку оставалось всех троих только пожалеть.
— Я проведу вас на площадку, — сказал он Бишопу и Эдит. — Заместитель министра хотел встретиться с вами, как только Вы приедете.
Они последовали за детективом, осторожно переступая через толстые электрические провода и лавируя между техниками в белых халатах, готовившими оборудование к работе. Надвигались сумерки, и некоторые маленькие прожекторы уже были включены. Увидев неузнаваемо изменившуюся площадку, Бишоп недоверчиво посмотрел на Пека. На том месте, где когда‑то стоял «Бичвуд», вырыли огромный котлован. Внутри Него расположились четыре мощные прожекторные установки, Прямоугольные стекла которых смотрели прямо в небо. Вокруг котлована были расставлены такие же, но более компактные Установки. Чуть дальше, на пустыре, где когда‑то стоял соседний дом, появился сборный металлический домик, обращенный протянувшимся во всю стену окном с тонированными стеклами в сторону площадки. На противоположном конце возвышался генератор, который обеспечивал энергией всю эту аппаратуру.
— На этот раз они ничем не рискуют, — говорил Пек, подводя их к стальному домику. — У них имеются запасные генераторы и прожекторы, а также охрана, способная сокрушить целую армию. Кстати, электростанции тоже усиленно охраняются, чтобы никто не сделал того, что три недели назад сделал тот сумасшедший. Он продержался несколько часов, прежде чем его удалось схватить.
Из приземистого металлического строения появился Сикльмор в сопровождении человека в очках и без пиджака, в котором Бишоп узнал главного правительственного советника по науке. На конференции в Бирмингеме он во всеуслышание отвергал всякие попытки истолкования этого бедственного явления как сверхъестественного.
— Мистер Бишоп, миссис... э... Метлок, — мгновенно узнал их Сикльмор. — Возможно, ваше присутствие сегодня принесет нам удачу.
— Не вижу причин, — грубовато ответил Бишоп. Заместитель министра внимательно посмотрел на него и сказал:
— Я тоже, мистер Бишоп, но в прошлый раз вы, кажется, так не думали. Вы помните профессора Маринкера?
Профессор сдержанно кивнул.
— Может быть, вы расскажете им о предстоящем эксперименте? — спросил Сикльмор, давая понять, что не намерен больше мириться с враждебным отношением к участию в операции этих «чертовых маньяков», как называл их ученый.
— Ваша задача довольно проста, — угрюмо проговорил Маринкер. — Вы сделаете то же самое, что делали три недели назад. Лично я не понимаю, почему Тьма должна возвратиться только потому, что здесь вы, — на мой взгляд, это лишено всякого смысла, — но так решили другие. — Он выразительно посмотрел на Сикльмора. — Несмотря на то что Тьма представляется неким нематериальным объектом, нам удалось обнаружить в ее центре более плотную область — ядро, если угодно. Мы считаем, что химическое вещество, вызывающее определенную реакцию в гипоталамусе мозга, наиболее активно именно в этом центре. Тщательное обследование живых жертв Тьмы выявило, что нарушения возникают именно в этой области мозга, а дальнейшие опыты показали, что слабое облучение уничтожает это химическое вещество. К сожалению, радиоактивное облучение, даже очень слабое, разрушает клетки мозга до такой степени, что жертвы утрачивают способность нормально функционировать.
Бишоп покачал головой и невесело усмехнулся:
— Вы хотите сказать, что ваши эксперименты их убивают?
— Нам приходится быть жестокими, поскольку у нас нет выбора, — поспешно вмешался Сикльмор. — Они бы все равно долго не протянули.
Маринкер продолжал с таким видом, словно его никто не перебивал:
— Это объясняет, почему Тьма способна существовать только ночью, а солнечный свет заставляет ее исчезнуть. Прятаться под землей, если угодно.
— Вы сказали, что это, на ваш взгляд, химическое вещество. Но разве не могла возникнуть подобная реакция, если бы это было живое существо? Или что‑нибудь еще?
— Я стараюсь говорить так, мистер Бишоп, чтобы сказанное мной было понятно непрофессионалам. Вы знаете, что некоторые химические вещества отрицательно реагируют на противоположные химические свойства. Мы уверены, что именно ультрафиолетовое излучение солнца разрушительно воздействует на это вещество, и наши исследования подтверждают эту гипотезу. Даже самые малые дозы ультрафиолетового облучения заставляют жертв Тьмы прятаться и прикрывать глаза. Вы видели установленные в котловане и вокруг него излучатели. К сожалению, ультрафиолетовые волны распространяются только на небольшие расстояния, но наши специально сконструированные установки чрезвычайно мощны, а для того, чтобы излучением была пронизана вся эта зона, мы подготовили несколько вертолетов, оборудованных такими же установками — разумеется, меньшего размера, — свет которых будет направлен вниз. Конечно, радиоактивное или рентгеновское излучение было бы гораздо эффективнее, но оно слишком опасно для тех, кто будет находиться поблизости.
— А лазеры?
— Слишком ограниченная площадь воздействия.
— Но большая доза ультрафиолетового облучения может нам повредить.
— Вы будете надежно защищены, а мы будем находиться внутри этого домика. Все, кто останется снаружи, будут стоять за щитами в накидках и перчатках. Дополнительной защитой послужит обычная одежда.
— Как будем защищены мы?
— Специальными костюмами и шлемами.
— А если ничего не произойдет? Если и мы не привлечем Тьму?
— Позвольте сказать вам прямо, Бишоп: я этого и не жду. Мне кажется, что три недели назад имело место простое совпадение. То обстоятельство, что жертвы Тьмы тянутся к этому месту, означает, что где‑то здесь находится главный источник этой энергии; у нас нет ни малейшего представления, что это за источник, и мы пока не определили его точное местонахождение. Но знаем, что он здесь. Мы уверены, что так называемая Тьма вернется сюда. Это всего лишь вопрос времени.
— Которого у нас нет, — ввернул Сикльмор. — Дело в том, мистер Бишоп, что ваше присутствие не помешает проведению этой операции, но может принести какую‑то пользу. Не хочу вас обидеть, но лично я нахожу аргументацию в защиту сверхъестественного характера этого явления неубедительной, однако в данном случае я готов испытать все что угодно, лишь бы это принесло успех. На самом деле, — сказал он, скосив глаза на советника по науке, — я даже позволю себе помолиться, когда окажусь внутри домика.
Маринкер открыл рот, чтобы что‑то сказать, но потом предпочел промолчать.
— Уже смеркается, — продолжал Сикльмор. — Не пора ли сделать последние приготовления?
Маринкер заглянул в домик и что‑то сказал. Оттуда выскочил молодой человек с пачкой каких‑то бумаг и огрызком карандаша в зубах.
— Отведите этих двоих переодеться в защитные костюмы, Бринкли, — сказал Маринкер. — Полный комплект — они подвергнутся сильному облучению.
Бринкли помахал пачкой бумаг и, выхватив изо рта карандаш, показал на домик.
— Но я... — попытался возразить он.
— Выполняйте! — Маринкер прошел мимо него и скрылся в домике. Бринкли проводил его удивленным взглядом, затем повернулся и внимательно посмотрел на своих подопечных.
— Ну что ж, на этом я вас покину, — сказал Сикльмор. — Вы останетесь, Пек, чтобы проследить, что у них есть все необходимое?
— Да, сэр.
— Итак, скоро увидимся. — Сикльмор быстро зашагал прочь, и его щуплая фигурка исчезла в толчее техников и военных.
— Побежал докладывать своему начальству, — съязвил Пек, удовлетворенный тем, что человек, которому он должен подчиняться, тоже кому‑то подчиняется. — У него кабинет с правительственной связью в одном из ближайших домов. Бедняга заскакивает туда каждые полчаса.
— Давайте, что ли, пойдем и подберем вам костюмы, — сказал Бринкли, которому не терпелось вернуться к своей работе, и повел их через площадку в сторону улицы. — Как я понял, вы — Бишоп и Эдит Метлок, — сказал он, стараясь идти помедленнее, чтобы они поспевали за ним. — Я слышал о том, что произошло три недели назад; на мой взгляд, операция была подготовлена слишком небрежно.
Пек обменялся взглядом с Бишопом и молча закатил глаза.
— Но, — с оптимизмом продолжал ученый, — сегодня ночью это не повторится. Думаю, что имею право обещать вам, что ответ будет найден. При верном подходе очень часто все оказывается гораздо проще, чем кажется сначала, не правда ли?
Слушая разглагольствования Бринкли, Бишоп оглядывался в поисках Джессики и вдруг увидел, что она идет им навстречу. Он помахал, и Джессика ускорила шаг.
— Вот мы и пришли.
Бринкли остановился у большого серого фургона. Задняя часть его была открыта, и они увидели полки, на которых были разложены белые защитные костюмы. Бринкли вошел и стал просматривать этикетки с размерами, наклеенные на полках. Скоро он вернулся с двумя подходящими костюмами.
— Они очень свободные и легкие, вы можете накинуть их прямо поверх одежды. Шлемы надеваются отдельно, но они совсем не громоздкие. Вот так. Ультрафиолетовые лучи будут прямо‑таки отскакивать от вас. — Он бодро улыбнулся, но посмотрел на медиума и нахмурился. — Досадно, что на вас юбка. Ну ничего, вы можете переодеться в любом доме — они все пустые.
К ним присоединилась Джессика, и Пек заметил, что она стоит рядом с Бишопом, почти прильнув к нему. Глядя на это, детектив порадовался, так как знал, какие тяжкие испытания достались им обоим; может быть, они принесут друг другу утешение. А вот состояние медиума его беспокоило: она выглядела одинокой и какой‑то потерянной.
— С вами все в порядке, миссис Метлок? — спросил он. — Вы немного бледны.
— Я... я не знаю. Я не уверена, что смогу быть чем‑нибудь полезна. — Она опустила глаза. К ней подошла Джессика.
— Вы должны постараться, Эдит, — мягко сказала она. — Ради моего отца вы должны постараться.
Эдит подняла глаза, полные слез:
— Но его больше нет, Джессика. Неужели вы не понимаете? Он ушел навсегда. Я не могу с ним связаться. Передо мной осталась только пустота.
Бринкли чувствовал себя неловко.
— Боюсь, у нас не слишком много времени. Могу я попросить вас надеть костюмы? Мне надо еще многое доделать в пункте управления, поэтому не позволите ли вы?..
— Идите, — сказал Пек. — Когда они будут готовы, я их приведу. — Он сурово обратился к медиуму: — Я понимаю, вы боитесь, миссис Метлок, но от вас требуется только то, что вы как профессионал делаете уже много лет.
— Это не страх...
— Хорошо, возможно, это усталость. Мы все чертовски устали. Я потерял несколько отличных парней — двое из них защищали вас — и больше не желаю терять кого‑нибудь еще. Возможно, все, что сейчас делается, — ерунда, я не знаю, не мне об этом судить, но они... — он неопределенно махнул рукой в сторону площадки, — они видят в вас последнюю надежду. В эти дни я насмотрелся такого, что раньше казалось мне невероятным, значит, и в этом может быть какой‑нибудь смысл. Суть в том, что мы должны испробовать все, а вы с Бишопом и есть наше «все»! Поэтому, пожалуйста, помогите нам и наденьте этот дурацкий космический скафандр.
Джессика взяла медиума за руку.
— Я помогу вам, Эдит.
Во взгляде, брошенном Эдит Метлок на Бишопа, были написаны и беспомощность, и мольба. Он отвернулся.
— Идите с Джессикой, Эдит.
Женщины отошли. Джессика вела медиума под руку, как дряхлую старуху. Бишоп напялил белый костюм, удивляясь, что он оказался таким прочным, несмотря на невесомость ткани. Шлем с жесткой маской из черного оксидного стекла свободно болтался у него за спиной; его можно было натянуть, как капюшон, а маска закреплялась в нужном положении с помощью специальных зажимов. Рукава заканчивались плотно прилегающими перчатками, таким же образом были сделаны чехлы для ног. Он застегнул «молнию» и мрачно посмотрел на Пека.
— Бишоп, — сказал детектив и запнулся. Бишоп вопросительно поднял брови. Пек выглядел немного смущенным.
— Вы уж будьте там поосторожней.
Они сидели плечом к плечу, и установленные перед ними прямоугольные стекла излучателей казались безжизненными, но угрожающими. Две одинокие, облаченные в белое фигуры в самом средоточии обширного пространства, заполненного аппаратурой, боевой техникой и живой силой. Им было страшно, и тем, кто находился вокруг, тоже было страшно, ибо в затянувшемся ожидании напряжение росло, нагнеталось и касалось каждого. Солнце скрылось почти час назад, погрузившись в темные облака на горизонте, и теперь площадка освещалась только неполным светом прожекторов. Люди, стоявшие по ее периметру, были защищены металлическими щитами и специальными очками, которые придавали им зловещий и бесстрастный вид; на некоторых были шлемы и перчатки. Они ждали, как ждали три предыдущие ночи подряд, но на этот раз все ощущали в воздухе какое‑то неуловимое изменение. Каждый то и дело поглядывал на небо и подолгу всматривался в черные клубящиеся облака, прежде чем снова переключить внимание на две фигуры перед котлованом. Что‑то заставляло каждого вздрагивать, хотя внешне это не проявлялось; это больше походило на внезапное содрогание внутренних органов. Напряжение передавалось от одного к другому, как инфекция, переносчиком которой были их собственные мысли. Даже ученые и технические специалисты, окружённые своей аппаратурой внутри приземистого металлического барака, испытывали в эту ночь какую‑то особенную тревогу. У Маринкера пересохло во рту и вспотели ладони. Сикльмор непрерывно покашливал и постукивал ногой. Бринкли моргал и никак не мог остановиться.
Снаружи, за щитом, Пек бренчал мелочью в кармане брюк, а Джессика, стоявшая рядом с детективом, до боли закусила нижнюю губу. Шли минуты, и все разговоры постепенно стихли; если кто‑то и решался заговорить, то шепотом, громким ровно настолько, чтобы его можно было различить в равномерном жужжании генераторов. Стало холоднее. А сквозь защитные очки ночь казалась более темной, чем обычно.
Бишопу было трудно собраться с мыслями. Он пытался вспомнить, как в прошлый раз, свой первый визит в «Бичвуд» и страшное зрелище, представшее тогда перед ним. Но все было смутным, туманным и отдаленным, как некое видение, на которое невозможно навести резкость. Он смотрел на Эдит, сидевшую в двух футах от него, но почти не видел ее лица за темной маской. Она обхватила руками колени и переплела пальцы.
— Я не могу думать, Эдит. Все почему‑то расплывается.
Некоторое время они молчали, затем ее маска обратилась к Бишопу:
— Не пытайтесь об этом думать, Крис. Вы опустошаете свое сознание. Если Тьма действительно такова, какой мы ее представляем, то она вас найдет. Она не нуждается в вашей помощи.
— Вы что‑нибудь... чувствуете?
— Я вижу лицо Джейкоба, но не ощущаю его присутствия. Я ничего не чувствую, Крис. Только пустоту.
— Он действительно верил?.. Медиум отвернулась.
— Я уже не знаю. Джейкоб обладал самой высокой способностью постижения из всех, кого я знала, даже более высокой, чем у Бориса Прижляка.
— Вы знали Прижляка?
Ее лицо под черной маской оставалось непроницаемым.
— Когда‑то я была его любовницей.
Бишоп был настолько ошеломлен, что некоторое время не мог и слова вымолвить.
— Его любовницей? Я не понимаю...
— Это было очень, очень давно. Двадцать лет назад, если не больше. Так давно, что порой мне кажется, что в действительности этого никогда не было, и женщина, которая с ним спала, была мне немного знакома, но вспомнить ее имя и лицо я уже не могу. Видите ли, Борис Прижляк был удивительным человеком: сама его греховность делала его привлекательным. Понимаете ли вы, Крис, как привлекателен бывает порок?
Бишоп промолчал.
— Мне он казался неотразимым. Сначала я не понимала всей глубины его развращенности, которая была не просто его частью, но им самим, самой его сущностью. Именно он обнаружил мои экстрасенсорные способности и подтолкнул меня к развитию этих способностей; он думал, что сможет меня использовать. Из‑под влияния Прижляка меня вырвал Джейкоб. — Она мечтательно улыбнулась под маской. — Мы никогда не были с Джейкобом любовниками — он всегда оставался верен памяти своей жены. Не мне вам говорить, что в этом мире никто не умирает, — люди просто переходят из одного состояния в другое, в нечто более вечное.
— Но почему Джейкоб не сказал мне об эхом с самого начала?
— Потому что я его об этом попросила. Разве вы не понимаете, что это совершенно не важно? К тому, что происходило, это не имело никакого отношения. Безнравственность Бориса Прижляка была сродни инфекционному заболеванию — она заражала всех, кто был к нему близок. На какое‑то время я погрязла в пороке, в котором он так преуспел, но именно Джейкоб попытался мне помочь. Вероятно, он понял, что меня использовали, что я была не столько преступницей, сколько жертвой. Однажды Джейкоб сказал, что пытался переманить на свою сторону других последователей Прижляка, но убедился, что эти люди были не менее нравственно ущербными и извращенными, чем тот, кому они поклонялись. Меня отличало от остальных желание порвать с ними, желание быть спасенной, если хотите. И хотя Джейкоб увел у него всего лишь одного последователя, Прижляк его возненавидел.
— Однако позже он обратился к Джейкобу за помощью.
— Тогда Прижляк в нем нуждался. Он хотел соединить свой выдающийся интеллект с интеллектом Джейкоба; такое соединение обещало стать устрашающим. Но у Джейкоба не было никакого желания участвовать в осуществлении целей такого человека, как Прижляк. Кроме того, он понимал, что это подразумевает вечную зависимость от него. Джейкоб горько сожалел, что не пытался разрушить замыслы Прижляка до того, как они полностью сформировались; но он был поистине порядочным человеком и не сразу осознал всю меру порочности Прижляка. Даже я разгадала это не сразу, хотя почти целый год делила с ним ложе.
Бишоп глубоко вздохнул. Его взволновало откровение Эдит, но не потрясло; он слишком многое испытал, чтобы прийти в смятение от каких‑то новых открытий и разоблачений.
— Не потому ли Джейкоб позвал вас, когда все это только начиналось, что вы были как‑то связаны с Прижляком?
— Да. Он считал, что мне будет легче вступить в контакт с Прижляком. Я немного изучила его характер, его идеи. Я ни разу не была в «Бичвуде», но как только вошла в этот дом, то сразу ощутила присутствие Прижляка. Как будто оказалась внутри его сознания, и каждая комната представлялась мне отдельной темной клеткой его мозга. Он часто экспериментировал со своими собственными телепатическими способностями, когда мы были... вместе, используя меня в качестве... объекта своих опытов. Ему всегда удавалось проникнуть в мое сознание своими дьявольскими мыслями. Для него это стало неким новым видом эротизма, иллюзией извращенного полового акта, которая благодаря силе его ментальных способностей переживалась как реальность.
Бишоп увидел, как Эдит вздрогнула под бесформенным белым одеянием.
— Его мысли глубоко врезались в мое сознание. Только Джейкоб помогал мне их как‑то приглушить, но его больше нет. Вот почему я так боюсь, Крис.
— Я не понимаю.
— Джейкоб делился со мной своей силой. Когда мы впервые собрались в «Бичвуде» и у вас было видение, в контакт вступила именно я, но Джейкоб помогал мне оказывать сопротивление и препятствовал тому, чтобы Прижляк полностью подчинил мое сознание. Даже в тот раз, когда вы нашли меня в состоянии транса, Джейкоб, который находился в это время в больнице, сделал все, чтобы не дать Прижляку овладеть мной. Он был моим защитником, преградой между мной и всей мощью паразитической души Прижляка.
— Но Тьме действительно можно дать отпор, Эдит. Она оказывает воздействие только на тех, кто психически неустойчив.
— Мы все в какой‑то мере психически неустойчивы. Все испытываем ненависть, зависть, вражду! Когда Прижляк соберет свою невидимую армию и Тьма станет еще сильнее, она отыщет зло внутри каждого из нас и использует его для нашего же уничтожения! Тех, кого она не сможет победить, — а их будет совсем немного, — убьют ее оставшиеся в живых материальные носители. Мы все обречены!
— Только в том случае, если ваше представление о Тьме истинно. Ученые утверждают обратное: они собираются уничтожить Тьму своими излучателями.
— И вы можете верить, после всего того, что вы видели и пережили, что Тьма — это всего лишь субстанция, полученная с помощью химической реакции?
Голос Бишопа был тверд:
— Уж и не знаю. Я почти поверил в то, о чем говорили вы с Джейкобом, но теперь... — Он отвел глаза, и его взгляд упал на огромные излучатели. — Теперь я надеюсь, что вы оба ошибались.
Эдит, казалось, совсем сникла.
— Может быть, Крис, — тихо сказала она. — Может быть, я тоже на это надеюсь.
— Бишоп? — послышалось в наушниках. В голосе чувствовался какой‑то металлический оттенок, но это не помешало, однако, тут же узнать Маринкера.
— Вертолеты поднялись в воздух. У вас там что‑нибудь происходит? — Вопрос был задан с некоторой иронией, но Бишоп почувствовал за ней скрытое напряжение.
— Пока ничего, — ответил Бишоп, и его слова подхватил маленький микрофон, закрепленный на груди Из‑за слабых помех в наушниках он не расслышал следующих слов ученого.
— Простите, что вы сказали? — переспросил Бишоп.
— Я сказал, что мы только что получили донесение...(помехи) о начавшихся неподалеку беспорядках. Нам это ничем не угрожает... (помехи) справляются. Жертвы Тьмы снова разбушевались, вот и все.
В наушниках раздался другой голос, и Бишоп догадался, что это Сикльмор:
— Вы дадите знать, если почувствуете, что происходит... что‑то необычное?
— Ультрафиолетовое излучение будет нарастать постепенно, Бишоп, поэтому вам не следует опасаться, что вспышка будет внезапной, — сказал Маринкер. — Вы только предупредите... (помехи). Вы хорошо нас слышите, миссис Метлок? Похоже, откуда‑то поступают помехи.
Медиум ничего не ответила, и Бишоп посмотрел на нее с тревогой. Она застыла в кресле, как‑то напряженно подавшись вперед.
— Миссис Метлок! — повторил металлический голос.
— Замолчите, Маринкер! — резко оборвал его Бишоп. И более мягко добавил, обернувшись к медиуму: — Эдит? Вы что‑нибудь чувствуете?
Она, не отрываясь, все смотрела и смотрела перед собой, голос ее прозвучал еле слышно:
— Она здесь, Крис. Она... о Господи! — Ее тело содрогнулось. — Неужели вы не чувствуете? Она нарастает. Она окружает нас со всех сторон!
Бишоп осмотрелся: нет, он ничего не чувствовал, а сквозь тонированное стекло было почти ничего не видно Он быстро отстегнул маску и сдвинул ее на затылок.
Почувствовав, что наконец‑то началось, военные и техники беспокойно поглядывали друг на друга. Джессика ощутила страшную слабость — слабость, вызванную страхом. Какое‑то чувство, похожее на интуицию, но более сильное и определенное, подсказывало, что им угрожает опасность гораздо большая, чем в прошлый раз, что теперь они еще более уязвимы, а силы, которыми они собираются противодействовать Тьме, ничтожны. Девушка схватилась за Пека, чтобы не упасть. Он поддержал ее и переключил свое внимание на двух человек, сидящих перед котлованом. Бишоп сбросил маску и все оглядывался, как будто что‑то искал.
В пункте управления Маринкер раздраженно отчитывал своего радиста:
— Неужели нельзя убрать эти чертовы помехи? Я совершенно не слышу, что они там говорят.
— Я пытаюсь, сэр, но ничего невозможно сделать. Боюсь, что это атмосферные помехи, — связь с вертолетами тоже нарушена.
Маринкер избегал встречаться глазами с Сикльмором, чтобы не выдать свою странную тревогу. Он мысленно проклинал себя за собственную глупость и надеялся, что никто не замечает, как дрожат его руки.
— Бишоп, у вас что‑то не так? Вы меня слышите? — в который раз спрашивал он. Но в ответ услышал только непрерывное потрескивание.
Шум помех стал непереносимым, и Бишоп сорвал наушники. Почему стало так темно? Он прищурился, внимательно оглядывая площадку. Не потому ли, что горело только несколько прожекторов? Или воздух стал таким непроницаемым не только по той причине, что наступила ночь? Он поморгал, протер глаза, но все же не смог уловить никакого заметного изменения в освещении. Возможно, это похожее на галлюцинацию напряжение нагнетают сами люди, присутствующие на площадке, и ложный страх вызван не чем иным, как скрытой формой массового психоза.
— Эдит, я ничего не вижу.
— Она здесь, Крис, здесь.
Боковым зрением он заметил, что слева от него что‑то мелькнуло. Он быстро повернул голову в ту сторону. Ничего. Снова какое‑то движение, на этот раз справа. Но и там ничего...
Эдит откинулась в кресле, крепко сжав руками края сиденья. Ее дыхание стало прерывистым.
Незащищенное лицо Бишопа обдало холодом, вызвавшим покалывание в порах и стянувшим кожу. Холод пробирался внутрь, сковывая все тело. Снова какое‑то движение — на этот раз он успел заметить что‑то похожее на дымку. Она промелькнула перед глазами, как прозрачная вуаль, и растаяла при попытке сосредоточить на ней взгляд. Раздался звук, похожий на шум ветра, внезапно вылетающего из‑за угла. И пропал. Тишина. Огни померкли.
Надеясь, что микрофон сработает, Бишоп сказал:
— Это началось. — И больше ни слова.
В пункте управления услышали только раздражающий шум помех. Все приникли к окну, пытаясь рассмотреть две "фигуры в белом, как вдруг Маринкер сказал:
— Проверьте прожекторы — кажется, они тускнеют.
Один из техников повернул регулятор, и прожекторы загорелись ярче. Но постепенно, почти незаметно, начали снова меркнуть.
Эдит сдавленно застонала. Бишоп хотел протянуть к ней руку, но не смог пошевелиться. К нему что‑то прикоснулось. Что‑то пробежало, будто рукой, по его телу.
Опустив глаза вниз, он увидел, что свободные складки его белого костюма стали разглаживаться. Ткань расправлялась сама собой, на нее ничего не действовало. Белый цвет его костюма, приглушенный тусклым освещением, превратился в темно‑серый. Холод, сковавший тело, начал выискивать лазейки в его сознании, и приступы страха способствовали его продвижению. Бишоп хотел было предупредить остальных о том, что с ним происходит, но в горле встал ком. Тьма опускалась, угрожая поглотить свет всех огней своей зловещей чернотой.
Он попытался встать, но ощутил какое‑то сокрушительное давление. Ледяная рука, которая ощупывала его тело, превратилась в гигантскую невидимую клешню и цепко держала его в своем плену. Он понимал, что его охваченный смятением рассудок стремится поверить в невозможное, но давление было слишком реальным. Он снова попытался дотянуться до Эдит, но руки его, прижатые к бокам, так отяжелели, что он не смог их даже приподнять. Медиум с жалобным рыданием начала сползать с кресла. И тут кто‑то появился.
В пункте управления Сикльмор раздраженно набросился на Маринкера, и только многолетняя выучка правительственного чиновника не позволила ему повысить голос до крика.
— Да включите же, ради Бога, излучатели! Неужели не видите, что творится на площадке?
Маринкер, по‑видимому, сомневался. Он то и дело перебегал глазами со стоящих перед ним приборов на две едва различимые фигуры за окном.
— Бишоп снял маску. Я не могу включить излучатель, пока он не защищен.
— Не будьте идиотом! Как только пойдет ультрафиолетовое излучение, он наденет маску. Включайте, это приказ!
Это были темные эфемерные призраки, не имевшие отчетливой формы. Они подплывали все ближе, со всех сторон устремляясь к людям на краю котлована. Придвинувшись вплотную, они нависли над мужчиной и женщиной; какая‑то невидимая сила приковала Бишопа к креслу, Эдит скорчилась на земле. Бишоп начал задыхаться, погружаясь в какую‑то густую липкую жижу, которая забивала ноздри и рот. Дрожа от напряжения, он неимоверным усилием медленно поднял руки и сжал кулаки, попытался схватить невидимое существо, навалившееся ему на грудь, но, схватившись, ничего там не обнаружил — ничего вещественного. Тем не менее давление не ослабевало.
На всех улицах, окружающих площадку, военные взяли на изготовку винтовки и автоматы, поняв, что пассивное ожидание кончилось. Полицейские тоже почувствовали себя спокойнее под защитой оружия. Издалека доносились крики и отдельные выстрелы: где‑то уже начались беспорядки.
Джессика попыталась прорваться за ограждение к Бишопу и Эдит, но Пек успел схватить ее за руку.
— Не лезьте туда, — грубо сказал он. — Вы им ничем не поможете. Смотрите.
Внезапно над котлованом появилось белое сияние. Включили установки ультрафиолетового излучения, и вверх медленно полился ослепительный свет. Остальные прожекторы начали мерцать, с каждой секундой разгораясь ярче. Послышалось жужжание пропеллеров вертолетов, и небо озарилось белым светом.
— Крис не опустил маску! — крикнула Джессика, снова пытаясь прорваться к нему.
— Опустит, не волнуйтесь. Стойте спокойно, ладно? И смотрите.
Джессика повиновалась, и Пек отпустил ее руку.
— Вот и умница. Только оставайтесь за щитом.
Ярко вспыхнувший свет ослепил Бишопа. Закрыв глаза, он попытался дотянуться до маски, болтавшейся на затылке. Горло забилось липкой слизью, и он хрипло хватал воздух, с трудом каждый раз поднимая тяжелые руки. Внезапно давление исчезло; в руках появилась легкость. Он защелкнул маску и открыл глаза. Хлорид серебра фотохромного стекла маски нейтрализовал ослепительное сияние, дав ему возможность осмотреться. Эдит, хотя ее маска и была опущена, сидела на земле, держась одной рукой за кресло и смотря в котлован, а другой прикрывая от нестерпимого света глаза. Бишопу показалось, будто он видит отступающие тени, которые как бы растворялись в ярком свете.
Интенсивность излучения нарастала; свет превратился в голубоватый, а когда мощность достигла максимума, стальной домик приобрел красноватый оттенок. Скоро вся площадка была залита ослепительным светом, и благодаря заранее просчитанному расположению излучателей тени полностью рассеялись. Наземное сияние соединилось со светом, лившимся сверху, где каждая «газель» удерживала позицию, стараясь не вторгнуться в воздушное пространство других вертолетов.
С площадки, залитой голубовато‑фиолетовым светом, исчезли все тени, даже металлические щиты освещались с обратной стороны прожекторами меньшей мощности, чтобы никакая тень не могла притаиться за ними.
Бишоп воспрянул духом, страх пропал.
— Удалось! — крикнул он Эдит. — Она исчезла, ее уничтожили!
Ученые были совершенно правы. Тьма действительно была материальным явлением, физические свойства которого поддавались уничтожению. Бедный Джейкоб представлял ее совершенно неверно; он был слишком увлечен мистикой, чтобы понять, что Тьма — это просто неизвестный науке феномен, а не какая‑то потусторонняя сила. Они все придавали этому феномену слишком большое значение, заставляя себя верить собственным фантазиям и видеть то, чего не существует в действительности. Его собственное «видение» объясняется тем, что он воспринимал телепатические сигналы Эдит, которая знала Прижляка, была связана с его последователями и хорошо изучила все их наклонности и пороки. А он проявил восприимчивость к ее сигналам потому, что первым обнаружил изуродованные мертвые тела этих последователей. Все остальное было безумием, навязанным феноменом под названием «Тьма», а также вполне прозаической злонамеренностью людей, которые были единомышленниками Прижляка. Осознав эту непреложную истину, Бишоп возликовал, ибо она не только объясняла все катастрофические события последних недель, но и еще раз подтвердила правильность его давних убеждений.
Пошатываясь, он шагнул к Эдит, чтобы помочь ей встать. И в тот миг, когда Бишоп наклонился над женщиной, на сияющую голубизну ее костюма упала тень, подобная грязному пятну на девственно чистом снегу. Он отшатнулся от медиума, упал на колени и замер; маска скрыла ужас, исказивший его лицо. Следя за ползущей по своему телу тенью, Эдит воздела руки вверх и начала медленно подниматься. Потом запрокинула голову и пронзительно закричала.
Голубовато‑фиолетовый свет померк под натиском снова стремительно наступающей тьмы.
Вместе с мраком вернулись призраки, похожие на струйки черного дыма, и закружились над излучателями в котловане, словно издеваясь над их бесполезной мощностью. Было отчетливо видно, как лучи света становятся все короче и отступают к своим источникам, как если бы их отодвигала какая‑то невидимая гигантская рука. Генераторы начали завывать, затем утихли и потом снова взвыли. Из них дождем сыпались искры, и техники отскакивали от них подальше. Все источники света — от карманного фонарика до прожектора — потускнели, лампы лопались, стекла разлетались вдребезги. С приборами на пульте управления творилось что‑то непонятное: стрелки метались на шкалах, как метрономы, выключатели, точно ими управляли чьи‑то невидимые руки, вырубались сами, приемники и передатчики громко гудели. Наконец все огни как по команде погасли, и пункт управления погрузился во тьму.
Один из вертолетов резко снялся с места; его широкий ультрафиолетовый луч потускнел и погас. То же самое произошло с излучателями на остальных вертолетах. Пилот почувствовал, что «газель» падает, и попытался набрать высоту, но мотор бездействовал. Он задел вертолет, поднимавшийся снизу, и невольно пересек траекторию его полета. Взрыв был оглушительным, огромный огненный шар — ослепительным. Оставляя за собой пламенеющий, как хвост кометы, след, столкнувшиеся машины рухнули на землю. Из‑за того, что обе «газели» отклонились от площадки, их падение произошло на запруженной войсками улице. Крики солдат потонули в грохоте второго взрыва, возникшего при ударе вертолетов о землю. На людей полетели куски раскаленного металла и потоки воспламенившегося топлива.
Третий пилот оказался более удачлив — ему удалось отвести свою машину в свободное пространство, и, когда мотор заглох, он был двумя улицами дальше. Вертолет упал на землю, но ни пилот, ни его напарник почти не пострадали. Вылезая из разбитой машины, они не заметили людей, которые во мраке приближались к ним.
Бишоп сорвал маску. Теперь площадка освещалась только слабым светом излучателей в котловане и заревом пожара на соседней улице. По его лицу текли слезы от безысходности и вновь охватившего страха. Повсюду начались пожары, вызванные падением горящих обломков при первом столкновении вертолетов; поскольку высота была большая, огненные осадки выпали на обширном пространстве. Силуэту Эдит Метлок темнел на фоне слабого света, который излучал котлован. Она по‑прежнему стояла с воздетыми руками и надрывно кричала. Бишоп попытался встать на ноги, но сокрушительное давление снова прижало его к земле. К нему подплывали черные призраки и уплотнялись, оказываясь все ближе. Его что‑то ударило, и он упал, но скорее не от боли, а от потрясения. Он приподнялся на локте, но рядом ничего не было. Следующий удар легко скользнул по лбу, но кожу на месте прикосновения обожгло. Тогда наконец он понял, что перед ним Прижляк; Бишоп отчетливо видел его злобное лицо, несмотря на то что оно было абсолютно черным. Голова приблизилась и, обдав зловонным дыханием, обнажила черные зубы в усмешке, заставившей Бишопа закричать и закрыть глаза ладонями. Прижляк был не один, рядом замелькали знакомые лица, изуродованные пороками. Человек, пытавшийся застрелить его из ружья, бородач, знакомый по видению в «Бичвуде», высокая женщина с глазами, излучающими торжествующую ненависть, и ее глумливо хихикающая низкорослая сообщница. Остальных он не узнал. В том числе и ту, которая когда‑то была Линн, но неописуемо изменившуюся... Они все приближались, щупали его тело, теребили. Они были прозрачны — он видел сквозь них Эдит, слышал ее крик, по‑прежнему различал слабый свет в котловане.
Затем лопнули стекла излучателей, и в воздух взметнулись искры и языки пламени взорвавшихся установок, уничтоженных какой‑то неуправляемой, непрерывно нарастающей силой. Огромные куски сверхпрочного стекла, защищавшего хрупкие, но чрезвычайно мощные элементы накаливания, закружились в воздухе, вспыхивая багровыми отсветами отдаленного пожара. Бишоп увидел, как подлетевший огромный, величиной с дверь, осколок рассек тело Эдит поперек, и в ужасе прикрыл глаза, прежде чем ее стоявшие сами по себе ноги медленно начали падать.
Руки, облепившие Бишопа, сомкнулись на его горле, и он видел, что каждый из плавающих перед ним призраков принимал участие в этой хватке. Неразличимая масса лиц, являвшая собой совокупный разум, присосалась к его сознанию, уже не прощупывая и не зондируя, а просто вытягивая то, к чему она вожделела, что было потребно для ее существования и воспроизводства. За секунду до того, как Тьма стала абсолютно непроницаемой, Бишоп увидел прорвавшиеся на площадку новые толпы маньяков, нападавших на каждого, кто был не из их числа. К нему, почувствовал он, бежала Джессика, но ее лицо было почти неразличимо в темноте. Все затянула черная пелена, и Бишопу осталось только окончательно закрыть глаза.
Но он тут же открыл их снова, недоумевая, откуда взялся Свет, заливающий участок, на котором когда‑то стоял дом, называвшийся «Бичвудом», — Свет, очищающий живительными лучами каждую ложбинку и отнимающий тень у каждого кирпича и камня. Свет, изгоняющий Тьму.
Свет, насквозь прожигающий глаза, хотя Бишоп опять смежил веки.

Эпилог

...Сны оставили меня, время притупило кошмар тех безумных дней. Даже Джессика перестала бояться ночи. Мы живем вместе, и хотя еще не стали мужем и женой, это придет. Нам необходимо приспособиться к нашему новому существованию, формальности могут подождать.
Прошло уже два года, но мы помним ту ночь в «Бичвуде», будто это произошло только вчера. Об этих событиях много писали, их обсуждали и анализировали, но никому так и не удалось объяснить имевший место феномен. Церковь, разумеется, пытается, а ученые уже готовы прислушаться к нам и принять во внимание нашу гипотезу, поскольку ошибались именно они, технократы. Именно они вынуждены были признать, что зло — это потусторонняя сила, а не какая‑то биологическая дисфункция мозга. Джейкоб Кьюлек порадовался бы — и он, наверное, действительно радуется — тому, что между учеными и парапсихологами наладилось наконец подлинное сотрудничество, свободное от взаимной неприязни; этот союз открывает новые возможности к человеческому самопознанию. Ученый трудился ради этого всю жизнь, но лишь смерть привела его к достижению цели. Джессика часто вступает с ним в духовный контакт, и я тоже постепенно постигаю это. Помогает Джессика, выступая в роли моего наставника.
Она в контакте и с моей дочерью, Люси, и обещает, что скоро устроит нашу встречу. Она говорит, что Люси счастлива; Эдит тоже обрела покой после своей смерти.
После той ночи Тьма больше не возвращалась, но Джейкоб предупреждал нас, что она не побеждена окончательно. Он говорил, что пока живет зло в человеческих душах, будет существовать и Тьма. Я тоже допускаю, что в один прекрасный день она еще заявит о себе.
Многие из нас прозрели. Все, кто был в «Бичвуде» и видел, как возник и набрал силу Свет, уничтоживший своим лучезарным сиянием всякую тень, приобрел уникальные способности экстрасенсорного восприятия. Но те, которые не смогли справиться с этими новыми своими способностями, жестоко пострадали, ибо их рассудок восстал и замкнулся в себе, в результате чего они утратили возможность полноценного существования. Это, в частности, произошло с профессором Маринкером. Но о таких людях заботятся, и им не пришлось разделить страшную судьбу одиноких опустошенных жертв Тьмы, превратившихся в жалкие оболочки, которые никакими медицинскими средствами невозможно спасти от угасания и неизбежной смерти. Некоторые очевидцы говорят, что Свет был похож на огненный шар, который исторгла сама Земля как некое новое солнце; другие утверждают, что он не имел определенной формы и представлял собой легкий газ, вырывавшийся внезапными вспышками и пронизывающий воздух своими заряженными частицами; кое‑кто полагает, что свет имел форму креста, терявшего четкость очертаний по мере нарастания яркости. Что касается меня, то я помню только ослепительное сияние, не имевшее ни формы, ни структуры, — один сверкающий свет, затопивший тогда мое сознание.
Мы слышали, что с тех пор этот Свет наблюдается во всех, уголках Земли, где господствует насилие. Джессика, говорит, что Джейкоб почему‑то умалчивает об этом. Она спрашивала у него и о том, какую роль играл в этом Бог, но Джейкоб не захотел отвечать на этот вопрос. Он сказал, что наша новая способность восприятия пока еще слишком хрупка, чтобы мы могли это постичь; даже после смерти мы продолжаем учиться, но во всей своей полноте истина непостижима.
В ту ночь, на крыше того дома, Джейкоб понимал, что умирает от внутренних повреждений; но он знал, что в момент противоборства жизни и смерти его разум должен оставаться ясным. Когда он уходил в мир‑иной, Тьма жаждала проникнуть в него, затопить его мысль и сокрушить его волю; этому помешала мгновенность его ухода. Черные бесплотные существа знали, что, когда тело умирает, воля, являющаяся сущностью каждой личности, тоже угасает, но только для того, чтобы снова возродиться, когда тонкие нити, связывающие ее с земной оболочкой, окончательно порвутся. Эта метаморфоза, говоря человеческим языком, занимает три дня. Но Джейкоб не допустил, чтобы медленная смерть ослабила его волю; даже в момент падения он управлял своей духовной силой и сыграл сознательную роль в своем возрождении. Как и Борис Прижляк. Только они избрали разные пути.
Джейкоб оказался в ином измерении, наполненном внушающим благоговение царстве энергий, отчасти принадлежащем земному миру, но в действительности являющемся переходом к чему‑то более значительному, позволяющему взглянуть на себя со стороны и все же недоступному для полного постижения. Он был ошеломлен и подавлен этим открытием, но он не был одинок. Его ждали другие.
Он стал частью их, соединившись с потоком, который никогда не иссякнет и не остановится, хотя и не обладает, если говорить нашим языком, никакой вещественностью. Временами части этого потока дозволено вернуться к собственным истокам и вступить в единоборство с силой, угрожающей его основе. Мы и есть эта основа, этот зародыш. А Тьма — это противоположная сила. Свет — это сила, в которую мы в конце концов превратимся.
Никто из нас, видевших Свет, не ропщет на то, что он причинил нам увечье, ибо слепота — это не бремя, а избавление от зашоренности. Джессика носит под сердцем ребенка, и мы оба знаем, что он — а это будет мальчик — будет слепым, как и все мы. И эта мысль вселяет в нас счастье, ибо мы знаем, что он будет способен видеть так, как видим мы.